8 декабря (пятница) 2017 г.

16:30, аудитория П7
перформативно-лирический вечер для друзей слова и любителей трудных загадок

Красота звучаний или красота умолчаний?

Играем Стивенса


Уоллес Стивенс (1879-1955) – один из самых загадочных, ироничных, философичных поэтов англо-американского модернизма. Музыкальность роднит эти стихи с французским символизмом, визуальная образность - с авангардистским экспериментом в живописи, филигранная работа со словом провоцирует мысль и приглашает к игре. Причудливы названия его стихотворений («Император мороженого», «Инвектива против лебедей», «Тринадцать способов нарисовать дрозда»…), их строчки и строфы дают читателю тонкое наслаждение, не выдавая окончательного смысла.

Лучшая из книг Стивенса  – «Фисгармония» (1923) – впервые опубликована по-русски полностью в переводах Григория Кружкова в 2017 году в серии «Литературные памятники».
Чем не повод завязать, наконец, или поддержать уже состоявшееся знакомство с поэтом?


Мы


откроем вместе «темного Уоллеса», прочтем и разберем несколько загадочных, бесконечно сложных и интересных стихотворений: что и как в них сказано, что не сказано, как их читать?

пройдемся по Хартфорду, штат Коннектикут, где он прожил большую часть своей скромной жизни страхового агента, сочиняющего стихи;

спросим у Григория Михайловича Кружкова, каково быть переводчиком Стивенса;

поговорим о том, что Стивенс может дать современному русскому читателю, поэту-экспериментатору, филологу.

В разговоре принимают участие Григорий Кружков, Татьяна Стамова, Марина Бородицкая, Лев Оборин, Кирилл Корчагин, Ольга Панова, Александра Зиновьева, Татьяна Венедиктова, Анна Швец, Екатерина Вахрамеева, ВСЕ желающие.

 


Тринадцать способов нарисовать дрозда

        I

Среди гор, засыпанных снегом,
Единственной движущейся точкой
Был глаз черного дрозда.

        II

Я думал натрое –
Как дерево,
Приютившее трех дроздов.

                 III

Черный дрозд, закрученный зимним вихрем.
Он словно вырван из пантомимы.

    IV

Мужчина и женщина –
Одна плоть.
Мужчина, женщина и дрозд –
Одна плоть.

               V

Не знаю, что выбрать –
Красоту звучаний
Или красоту умолчаний,
Песенку дрозда
Или паузу после.

    VI

Гроздья сосулек загородили окно
Первобытным стеклом.
Тень дрозда
Пересекла их дважды,
Туда и обратно.
Загадка
Этой мимолетности
Неисследима.

               VII

О тощие мудрецы Хаддема!
К чему вам императорские соловьи?
Взгляните, как прогуливается дрозд
Под ногами у девушек
На лужайке.

               VIII


Мне ведомы тайны созвучий
И тайны гибких, властительных ритмов.
Но мне ведомо также,
Что без дрозда
Ничего бы не вышло.

              IX

Когда дрозд скрылся из глаз,
Он наметил границу
Какого-то важного круга.

              X

При виде дроздов,
Летящих в зеленом свете,
Даже прожженные сводни мелодий
Взвизгнут.

              XI

Проезжая по Коннектикуту
В стеклянной карете,
Он вдруг испугался:
А не принял ли он за дрозда
Тень своего экипажа?

               XII

Все течет.
Дрозд  не меняется.

    XIII

Вечерело весь день.
Снег шел
И собирался идти.
Черный дрозд сидел
В сучьях кедра.

 

 (с) Karl Martens, Blackbird

 

Thirteen Ways of Looking at a Blackbird

I
Among twenty snowy mountains,  
The only moving thing  
Was the eye of the blackbird.  

II
I was of three minds,  
Like a tree  
In which there are three blackbirds.  

III
The blackbird whirled in the autumn winds.  
It was a small part of the pantomime.  

IV
A man and a woman  
Are one.  
A man and a woman and a blackbird  
Are one.  

V
I do not know which to prefer,  
The beauty of inflections  
Or the beauty of innuendoes,  
The blackbird whistling  
Or just after.  

VI
Icicles filled the long window  
With barbaric glass.  
The shadow of the blackbird  
Crossed it, to and fro.  
The mood  
Traced in the shadow  
An indecipherable cause.  

VII
O thin men of Haddam,  
Why do you imagine golden birds?  
Do you not see how the blackbird  
Walks around the feet  
Of the women about you?  

VIII
I know noble accents  
And lucid, inescapable rhythms;  
But I know, too,  
That the blackbird is involved  
In what I know.  

IX
When the blackbird flew out of sight,  
It marked the edge  
Of one of many circles.  

X
At the sight of blackbirds  
Flying in a green light,  
Even the bawds of euphony  
Would cry out sharply.  

XI
He rode over Connecticut  
In a glass coach.  
Once, a fear pierced him,  
In that he mistook  
The shadow of his equipage  
For blackbirds.  

XII
The river is moving.  
The blackbird must be flying.  

XIII
It was evening all afternoon.  
It was snowing  
And it was going to snow.  
The blackbird sat  
In the cedar-limbs.


 

The Snow Man

One must have a mind of winter
To regard the frost and the boughs
Of the pine-trees crusted with snow;

And have been cold a long time
To behold the junipers shagged with ice,
The spruces rough in the distant glitter

Of the January sun; and not to think
Of any misery in the sound of the wind,
In the sound of a few leaves,

Which is the sound of the land
Full of the same wind
That is blowing in the same bare place

For the listener, who listens in the snow,
And, nothing himself, beholds
Nothing that is not there and the nothing that is.

 


Снежный человек

Нужен зимний, остывший ум,
Чтоб смотреть на иней и снег,
Облепивший ветки сосны.

Нужно сильно захолодеть,
Чтобы разглядеть можжевельник
В гроздьях льда – и ельник вдали

Под январским солнцем, забыть
О печальном шуме вершин
И о трепете редкой листвы,

Шепчущей нам о стране,
Где вот так же ветер гудит
И вершины шумят

И кто-то, осыпанный снегом,
Глядит, не зная, кто он,
В ничто, которого нет, и то, которое есть.


 

Анекдот с банкой

Я банку водрузил на холм
В прекрасном штате Теннесси,
И стал округой дикий край
Вокруг её оси.

Взлохмаченная глухомань
К ней, как на брюхе, подползла.
Она брала не красотой,
А только круглотой брала.

Не заключая ничего
В себе – ни птицы, ни куста,
Она царила надо всем,
Что было в штате Теннесси.

 

 

Anecdote of the Jar

I placed a jar in Tennessee,  
And round it was, upon a hill.  
It made the slovenly wilderness  
Surround that hill.

The wilderness rose up to it,
And sprawled around, no longer wild.  
The jar was round upon the ground  
And tall and of a port in air.

It took dominion everywhere.  
The jar was gray and bare.
It did not give of bird or bush,  
Like nothing else in Tennessee.




Farewell to Florida

I
Go on, high ship, since now, upon the shore,
The snake has left its skin upon the floor.
Key West sank downward under massive clouds
And silvers and greens spread over the sea. The moon
Is at the mast-head and the past is dead.
Her mind will never speak to me again.
I am free. High above the mast the moon
Rides clear of her mind and the waves make a refrain
Of this: that the snake has shed its skin upon
The floor. Go on through the darkness. The waves fly back


II
Her mind had bound me round. The palms were hot
As if I lived in ashen ground, as if
The leaves in which the wind kept up its sound
From my North of cold whistled in a sepulchral South,
Her South of pine and coral and coraline sea,
Her home, not mine, in the ever-freshened Keys,
Her days, her oceanic nights, calling
For music, for whisperings from the reefs.
How content I shall be in the North to which I sail
And to feel sure and to forget the bleaching sand ...


III
I hated the weathery yawl from which the pools
Disclosed the sea floor and the wilderness
Of waving weeds. I hated the vivid blooms
Curled over the shadowless hut, the rust and bones,
The trees likes bones and the leaves half sand, half sun.
To stand here on the deck in the dark and say
Farewell and to know that that land is forever gone
And that she will not follow in any word
Or look, nor ever again in thought, except
That I loved her once ... Farewell. Go on, high ship.


IV
My North is leafless and lies in a wintry slime
Both of men and clouds, a slime of men in crowds.
The men are moving as the water moves,
This darkened water cloven by sullen swells
Against your sides, then shoving and slithering,
The darkness shattered, turbulent with foam.
To be free again, to return to the violent mind
That is their mind, these men, and that will bind
Me round, carry me, misty deck, carry me
To the cold, go on, high ship, go on, plunge on.

 

Прощание с Флоридой

             I

Вперед, корабль! Там, на песке, вдали
Осталась кожа мертвая змеи.
Ки-Уэст исчез за грудой дымных туч,
И зыбь искрит как изумруд. Луна
Над мачтой, и минувшее мертво,
Наш разговор окончен – навсегда.
Мой ум свободен. В небесах луна
Плывет свободно и легко, и хор
Сирен поет: минувшее мертво.
Плыви во тьму. Пусть волны мчатся вспять.

                   II

Мой ум был связан ею. Пальмы жгли,
Как будто я на пепелище жил,
Как будто ветер с Севера, свистя
В листве, напрасно тщился воскресить
Того, кто в саркофаге Юга спал,
В ее морском, коралловом краю,
На островах ее, а не моих,
В ее океанических ночах,
Поющих, шепчущих, гремящих о песок.
О радость плыть на север, где зима,
От выцветших песчаных берегов!

                   III

Я ненавидел медленный отлив,
Бесстыдно обнажавший тайны дна
И джунгли водорослей, не любил
Изогнутых, неистовых цветов
Над духотой веранды, ржавь и гниль,
Костлявость веток, пыльную листву.
Прощай! Отрадно знать, что я уплыл
Навек от этих скал, от этих слов
И глаз, что я не помню ни чем,
И даже – что когда-то я тебя
Любил… Но все прошло. Вперед, корабль!

            IV

Мой Север гол и холоден, похож
На месиво людей и облаков.
Как воды, толпы их текут во тьме,
Как воды темные, что бьются в борт,
Вздымаясь и скользя назад, во тьму,
И пеною сверкающей клубясь.
Освободиться, возвратиться к ним,
В толпу, что свяжет тысячами уз.
О палуба туманная, неси
Навстречу холоду. Плыви, корабль!




The Emperor of Ice-Cream

Call the roller of big cigars,
The muscular one, and bid him whip
In kitchen cups concupiscent curds.
Let the wenches dawdle in such dress
As they are used to wear, and let the boys
Bring flowers in last month's newspapers.
Let be be finale of seem.
The only emperor is the emperor of ice-cream.

Take from the dresser of deal,
Lacking the three glass knobs, that sheet
On which she embroidered fantails once
And spread it so as to cover her face.
If her horny feet protrude, they come
To show how cold she is, and dumb.
Let the lamp affix its beam.
The only emperor is the emperor of ice-cream.

 

 

 

Император пломбира

Зовите крутильщика крепких сигар,
Здорового малого, чтоб подсобил
Сбивать сладострастно воздушный нектар.
Пусть бабы нарядятся в тряпки свои,
Как бабам положено, а мужики
Притащат флоксы в газетных кульках –
       Чтоб украшен был прах.
Ибо так повелел Император Пломбира, владыка владык.

Откройте приличного вида комод
Без трёх отвалившихся ручек, из недр
Достаньте салфетку, где вышит павлин,
И этой салфеткой прикройте ей лоб.
Пусть лампа бросает лучей своих сноп
На  гроб, из которого пятки торчат,
       И часы не стучат.
Ибо так повелел Император Пломбира,  владыка владык.               




О сущем и вещем

Пальма на самом краю сознанья,
Там, где кончается мысль, возносит
В воздух – свои узоры из бронзы.

Птица с золотым опереньем
Поет на пальме песню без смысла –
Песню без смысла и без выраженья.

Чтобы мы знали: не от рассудка
Зависит счастье или несчастье.
Птица поет. Перья сияют.

Пальма стоит на краю пространства.
Ветер в листве еле струится.
Птицыны перья, вспылав, плавно гаснут.

 

Of Mere Being

The palm at the end of the mind,
Beyond the last thought, rises
In the bronze decor,

A gold-feathered bird
Sings in the palm, without human meaning,
Without human feeling, a foreign song.

You know then that it is not the reason
That makes us happy or unhappy.
The bird sings. Its feathers shine.

The palm stands on the edge of space.
The wind moves slowly in the branches.
The bird's fire-fangled feathers dangle down.


Add comment


Security code
Refresh