События

 

«When you know too much it’s so hard to make the story yours»

 

 (О встрече писателя Джулиана Барнса со студентами филологического факультета МГУ 02.12.16)

 

На таких встречах со стороны читателя важно не высказаться, но слушать, я бы сказала, погрузиться в пространство диалога, пространство смыслов – чтобы сгенерировать свои интересные мысли. Навык активного слушания представляет не меньшую трудность, чем умение выступать на публике.
Елизавета Агеева

 

 Джулиан Барнс

 Что толкает воображение писателя к путешествию в далекую страну и в чужую историю?

 В середине 1960х годов студент Барнс, еще не помышлявший о литературном творчестве, совершил экзотическое автобусное путешествие по России, - и сорок лет спустя, стоя на кафедре поточной аудитории филфака, он широко разводит руки, показывая, какую кипу пластинок Шостаковича приобрел тогда в ГУМе «по случаю».

 Уже впоследствии чтение биографии композитора подарило интригующе-странную деталь: Дмитрий Дмитриевич с «тюремным» чемоданчиком, проводит ночь за ночью на лестничной площадке у лифта в ожидании неминуемого ареста… Ареста не состоялось, а вот в воображении другого человека (писателя) биографическая подробность осталась сидеть занозой, покалывая («пунктум!), дразня, упорно напоминая о себе.

 

 

Но как донести острую травматичность чужого, далекого социального опыта до сегодняшней публики, воспринимающей и 1930е, и 1950е годы как одинаково седую древность? И как воспримет «русский» сюжет британский или американский читатель, соотечественник автора? А читатель русский? Мы привыкли говорить об истории «чужой» и «своей», не очень-то задумываясь над тем, чем различно отношение к той и другой и в какой мере вообще на прошлое распространимо чувство коллективной собственности. Между тем, не исключено, что для читателей 1990х и позднейших годов рождения, которых в университетской аудитории сидело большинство, ХХ век в целом – чужая страна, вполне независимо от гражданства и культурной принадлежности? Если чужая, - в какой степени и чем интересная?

 

 

Буквальная правда исторического факта – то, от чего отталкивается воображение писателя, - пояснял, со своей стороны, Джулиан Барнс, - сохраняя за собой право додумывать и перепридумывать, тем самым сообщая продуктам воображения неотразимую убедительность.

Это позволяет романистам претендовать на статус супер-историков, чьи рассказы о прошлом впечатляют читателя сильнее, чем трактаты, оснащенные ссылками и сносками. Впрочем, общей опорой и ученому и литератору служат сюжеты, черпаемые из социального дискурса. Работая с ними, воображение - профессиональное и художественное - вступает в состязание с противником, который ему соприроден и потому почти неуловим: это идеология. (Под идеологией мы понимаем не набор властных догм, не грубое средство индоктринации, а воображаемое отношение к действительности, встроенное в любой акт ее – действительности - восприятия).

 

Виктор Сонькин

 

Ни одна встреча с читателями, «пожаловался» иронически Барнс, не проходит без вопроса о происхождении литературных сюжетов. Коротко ответить на него можно только дежурной шуткой, которую тут же и процитировал писатель: сюжеты покупаются по сходной цене «в магазинчике на углу»… «А если вам нужно много идей, зайдите в супермаркет!» У бытовой метафоры, на которой построена шутка, - серьезная подоплека. Большинство из нас и впрямь привыкло закупаться в супермаркетах – оно удобнее и дешевле, чем «в магазинчике на углу». Конечно, мы предполагаем в этих продуктах наличие консервантов, - именно за их счет товар, завозимый издалека и массово, привлекателен для потребителя. Точно так и информационный продукт, циркулирующий в медиа, заключает в себе идеологический консервант и за его счет – видимость безусловной самоочевидности. Таким консервантом может быть, например, представление об истории как о драматическом противоборстве сил добра и зла, свободы и несвободы. Сюжет этот многократно проигран – привычен и удобен - неизбежен и неопровержим (хотя с легкостью выворачиваем наизнанку, в зависимости от того, какой стороной используется).

 

Но историю можно попробовать рассказать и иначе, - особенно теперь, когда непримиримость противостояния Запада и не-Запада как будто изжила себя. Можно позволить одному миру узнать себя в другом, в антиподе, с некоторым удивлением.

 

Мастерски использованные детали советской жизни создают впечатление почти гипнотической правдивости (хотя и ощущение литературности при чтении тоже не оставляет: если не с деталями, то с образной схемой мы как будто уже где-то сталкивались… может, у Оруэлла? или у того же Кафки?).

 

 

«When you know too much it’s so hard to make the story yours», говоритБарнс. Писателю не нужно «все знать», главное чувствовать, не боясь недопонимания. Тогда история становится живой и настоящей. (Надежда Гордеева)

 

 

Эта проза, на каком бы языке она ни читалась, дает шанс дотянуться до воображаемой подлинности чужого опыта, шанс его частично «присвоить», на собственный страх и риск: почувствовать униженность и изнасилованность властью, боль трусливой измены себе, торжество частичного, невидимого миру реванша. Как далеко читательское воображение пройдет по этому пути и к чему придет, - вопрос открытый, решаемый индивидуально: вообще-то ничто не мешает нам, проснувшись от кошмара чужого прошлого, с облегчением осознать себя на безопасной, «безгрешной» стороне водораздела, укрыться от рискованной неопределенности воображения под той или иной уютной крышей.

 

Осваивая зыбкое пространство между литературным вымыслом, историей и схемами идеологии, на которые мы опираемся неизбежно, писатели и читатели находятся в позициях равно-ответственных. Роман не может не получить завершение, а история имеет свойство длиться. С другой стороны, идеология сужает смысл к успокоительной однозначности, а литературный опус ее как раз бежит и, даже будучи дочитан, для нас не заканчивается. Книга-событие обязательно имеет последействия, непредсказуемые и взывающие к рефлексии.

 

Собственно, поэтому нам так интересен автор прочитанной книги и встреча с ним вживую, уже после того, как мы познакомились через посредство романа: хочется непосредственности творческого контакта с «этим человеком», хочется проговорить то, что происходило с ним в ходе творчества и с нами - в ходе чтения. Это желание более чем естественно, но как же трудно его осуществить! Не только потому, что встречи читателей с авторами происходят реже, чем хотелось бы, - еще и потому, что жанр долгожданной встречи, как все хорошее в нашей жизни, заранее освоен медиа. Часто и даже как правило, автор присутствует на сцене в роли знаменитости, а читатели в зале - в роли зрителей. Непосредственность общения «по душам» столько же переживается тем и другими, сколько разыгрывается, вольно и невольно. Публика знает как себя вести, какие вопросы задавать, а какие не стоит. Выступающий тоже ведет себя в рамках жанра: старается говорить коротко и интересно, пакуя мысли в реплики, а реплики - в эффектные «виньетки» (за исполнение особо удачных - срывает аплодисменты).

В рамках встречи, о которой я рассказываю, эти правила игры и соблюдались, и не соблюдались: может быть, стены учебных аудиторий, «домашние» для их обитателей, оказывали действие, а может быть, то, что филологи, сознавая разницу между автором реальным, «абстрактным», «идеальным», «имплицируемым» и т. д., в разговоре с писателем старались «разлеплять» обычно не различаемые ипостаси. По этим ли, по другим ли причинам общение было серьезным и веселым, неформальным, а в отдельные моменты приближалось и к вовсе редкостному режиму размышления-вместе. Не кофейня, конечно (именно в кофейнях, по ходу литературных дискуссий, если верить Юргену Хабермасу, зарождались в Европе XVIII века ростки «публичной сферы»), - но все же больше похоже на настоящий разговор, чем на очередное эффектное шоу.

 

Александра Борисенко, Джулиан Барнс

Особую «домашнюю» атмосферу отметили и присутствовавшие на встрече магистранты.

Дарья Пугачева: Встреча Дж. Барнса со студентами филологического факультета прошла в «домашней» обстановке. Мне кажется, именно это обстоятельство сделало это мероприятие таким особенным. В Москве Дж. Барнс встретился с общественностью еще несколько раз. Во-первых, на литературной ярмарке Non/fiction. Во-вторых, Барнс стал гостем в программе Владимира Познера. Это мероприятие, рискну предположить, тоже можно назвать встречей с читателями, только более масштабной.

 

Эти две встречи радикально отличались от того, что происходило в МГУ, хотя повод и причина приезда писателя были неизменными. Разница лишь в том, что на литературной ярмарке и в беседе с Познером новая книга Барнса «Шум времени» была поводом для того, чтобы перейти к политическим вопросам. Но стоит отметить, что сам автор старался не смешивать культурные отношения с геополитическими. Мне кажется, что такое отличие встреч связано с фигурой цензора, редактора. На ярмарке и в телевизионной передаче пытались создать определенные границы, в рамках которых должен был развиваться разговор. Как показал опыт, эти границы были чаще всего связаны с политикой. Вопросы не были спонтанными. Каждая реплика была тщательно выверена и должна была удерживать разговор в пределах темы, которую должны были развить журналисты.

 

Филологи же задавали Барнсу совершенно разные вопросы: каждый спрашивал о том, что было интересно именно ему. Не было жесткой линии, концепции, которой должны были придерживаться участники встречи. Мне кажется, это связано с тем, что в данном дискурсе отсутствовал закадровый дирижер, который бы руководил данной встречей.

 

 

Надежда Гордеева: Вначале писатель рассказал, какие вопросы ему задают чаще всего и тут же дал на них ответы. Затем он прочел отрывок из нового романа «Шум времени», и стало понятно, что творчество Барнса – это точное отражение его самого: он пишет так же, как говорит и как, надо думать, чувствует.

 Дарья Пугачева: Студенты филологического факультета получали видимое удовольствие от непосредственного общения с писателем, наблюдая, как мастерски Барнс очаровывает аудиторию. СМИ этого было недостаточно, поэтому некоторые вопросы должны были спровоцировать автора. Конечно, в дружеской беседе с Барнсом не было место провокации. Зато в избытке было восторга студентов, дружеского смеха. И я думаю, что именно это делает данную встречу неповторимой.

 

 

Надежда Гордеева: «Сколько же ему лет?» - пронеслось у меня в голове. «Семьдесят один» - ответит Гугл, которому я совсем не поверила. Перед нами стоял абсолютно молодой, энергичный и очень обаятельный человек. Пространство наполнилось энергией, и когда он заговорил, мои страхи по поводу недостаточных знаний английского мигом рассеялись. Возможно, я не понимала точного значения каждого слова, но звук голоса, интонации, улыбка говорили, наверное, даже больше. Я всегда буду представлять его романы как бы читаемыми спокойным, мягким, узнаваемым мужским голосом, - тем самым, который однажды звучал в наполненной поточной аудитории филологического факультета МГУ.

 

 

Блюсти, по возможности, чистоту этого старого жанра – встречи с писателем – в наших интересах. Это способ заботы о литературе, но не как о совокупности образцовых, классических (и развлекательных) текстов, а как о форме социальности, открытой развитию и предоставляющей для него простор.

      Татьяна Венедиктова

Магистранты кафедры теории дискурса и коммуникации:

      Дарья Пугачева

      Надежда Гордеева

      Елизавета Агеева

Фотограф:

      Александр Краснов

См. также:

Т. Венедиктова «Чужая история как место возможной встречи» 

А. Морева, М. Давыдова «”Сплетня – прекрасное начало для романа”, или как писатель встретился со своими читателями»