Л.О.Чернейко

Лингво-философский
 анализ
абстрактного имени

Москва 1997

ББК 81
       Ч45
Печатается по постановлению 
Редакционно-издательского совета 
филологического факультета 
МГУ им. М.В. Ломоносова

Рецензенты:
доктор филологических наук 
В.Н. Прохорова,
кандидаты филологических наук
И.М. Кобозева, А.А. Поликарпов

Ч45	Л.О.Чернейко
ЛИНГВО-ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ. М., 1997. 
Приложение: Шкала конкретности-абстрактности	

В работе обсуждаются актуальные вопросы, связанные с анализом абстрактного имени с когнитивных позиций; дается шкала «конкретности-абстрактности» субстантивов; предлагается метод анализа сочетаемости абстрактных имен, позволяющий моделировать гештальтную структуру стоящего за ними концепта; проводится идея о разных степенях освоения содержания абстрактного имени и способах его существования в индивидуальном сознании: интуитивный, геометрический, метафорический, дискурсивный.
Книга адресована широкому кругу лингвистов и всем, интересующимся философией языка.

Изготовление оригинал-макета
и компьютерная верстка  Ю.М. Волгин
 
Помощь в подготовке 
электронной версии  Н.К. Капитонова

ISBN 5-7918-0014-2	 Чернейко Л.О.	

Оглавление
предисловие	
ЧАСТЬ I
ФЕНОМЕНОЛОГИЯ  АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ	
Глава 1
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ КАК ФИЛОСОФСКАЯ  
И ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА	
 1. Действительность и реальность	
 2. Имена конкретные, отвлеченные,  абстрактные 
как результат разных видов  ментальной деятельности	
 3. Специфика абстрактного субстантива	
§ 4. Место абстрактного имени в лингвистических 
и философских концепциях (классификациях)	
 5. Шкала субстантивов по параметру 
 “конкретность/абстрактность”	
Глава 2
РАЦИОНАЛЬНОЕ И ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ  
В АБСТРАКТНОМ ИМЕНИ И СИСТЕМА 
 ПОНЯТИЙ ЯЗЫКОВОЙ ЛИЧНОСТИ	
Глава 3
ФОРМЫ СУЩЕСТВОВАНИЯ  
АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ (ТЕРМИНА)  
В НАУЧНОМ СОЗНАНИИ	
Глава 4
“ЯЗЫКОВОЕ ЗНАНИЕ”  
И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ СЛОВА	

Часть II
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ  В СИСТЕМЕ ЯЗЫКА	
Глава 1
СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА  
АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ	
§ 1. Структура абстрактного имени 
в связи с типологией  производных значений	
§ 2. Структура абстрактного имени 
в связи с типологией  переносных значений	
Глава 2
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ В СВЕТЕ  СИНОНИМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ  
ЯЗЫКОВЫХ ЕДИНИЦ	
Глава 3
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ КАК ОБЪЕКТ  
КОНЦЕПТУАЛЬНОГО АНАЛИЗА	
§ 1. Концепт и его структура	
§ 2. Имя судьба как объект  концептуального анализа	
ЗАКЛЮЧЕНИЕ	344
Приложение 
Шкала конкретности-абстрактности

Тема моя столь расплывчата, столь неопределенна, 
что границы ее расширяются до бесконечности; 
мне придется избрать определение более узкое
 и ограничить мои мысли таким пространством,
 какое я смогу охватить целиком.
Пьер Симон Балланш
Предисловие
Среди лингвистических объектов абстрактное имя занимает особое положение. Хотя абстрактное имя постоянно привлекает к себе внимание исследователей, оно не охвачено единым взглядом во всех своих свойствах и проявлениях. Главная причина состоит в многоликости и неоднородности экстенсионала термина "абстрактное имя", за которым стоят и существительные (совесть, везение, белизна), и прилагательные (весомый и интеллигентный), и глаголы (созидать, вопрошать), объединенные тем, что все они “от чего-то отвлечены”: от носителя признака или агенса действия, а что касается глаголов, то они абстрагированы от непосредственного протекания действия во времени.
Предмет нашего внимания — абстрактные субстантивы. Названы они именами в традициях противопоставления имени и глагола, в той традиции в частности, где считается, что “имя есть покоящийся мир”. 
В класс абстрактных имен-субстантивов (далее: АИ) традиционно объединяются имена психических состояний (эмоциональных и ментальных) (страх, счастье, сомнение), имена ситуаций (измена, карантин), имена отношений (конфликт, дружба), имена этических и эстетических понятий (долг, совесть, красота), имена-категории естественного (природного и социального) мира (материя, социум), гиперонимы (водоем, растение). Все эти группы имен имеют общие свойства. Но имеют также и различия.
Грамматический критерий (отношение к счету, счетность) не является единым и достаточным основанием для объединения перечисленных групп имен в особый лексико-грамматический класс, поскольку абстрактное по семантическому основанию имя (например, мысль, идея) оказывается конкретным по основанию грамматическому (мысль — мысли, идея — идеи, две мысли, идеи).
Референциальный критерий также не способен сам по себе прояснить, в чем состоит семантическая сущность АИ. Принадлежа высказыванию и характеризуя дискурс, референция соотносит высказывание с действительностью. И в этом плане все составляющие высказывания референтны, но в разной степени. При этом сама действительность неоднородна, и наряду с материальной, телесной субстанцией есть субстанция идеальная, не менее действительная, чем первая. Поэтому в основе типологии референции имени могут лежать не только категория определенности/неопределенности, как в концепции Е.В.Падучевой, но и характер самой действительности, ее неоднородность и нелинейность. 
Сложность объекта исследования предопределяет трудность его постижения. В настоящей работе, не претендующей на недосягаемые для одного исследователя полноту и всеохватность материала, ставятся вполне конкретные цели: определить статус абстрактного имени в отношении к его антиподу — имени конкретному и к его ближайшему соседу — имени отвлеченному, а также осмыслить особенности семантической структуры АИ на фоне этих имен, особенности его парадигматической организации и поведения в речи.
В работе развиваются три основные идеи: 1. Абстрактное имя отличается и от отвлеченного, и от конкретного характером обобщения явлений действительности. Оно индуктивно-дедуктивно. АИ — мера, которую разум прикладывает к действительности, формируя разные пласты реальности. Собственно абстрактные имена — это своего рода “точка зрения” языка на мир, становящаяся в дискурсе точкой зрения говорящего и выражающаяся самим выбором имени и его комбинацией с другими знаками. 2. В отличие и от имен конкретных, и от имен отвлеченных инвариантная часть содержания АИ значительно меньше его вариативной части, производной от опыта языковой личности, что заставляет видеть в содержании АИ перевес прагматического компонента над семантическим, если принимать их разделение в овеянном традицией виде, и сублогического — над логическим. АИ — это диалоговые слова, так как, имея валентность на дескрипцию, они вводят в высказывание имплицитный “эпистемический модус” (термин Н.Д.Арутюновой) незнания. 3. АИ как языковая, универсальная форма бытия элементов невидимого духовного интеллигибельного мира обрастает “плотью” — результатом проекции бестелесных сущностей на предметы видимого мира, составляющие повседневный опыт личности. Содержание АИ моделируется через  концепт, включающий логический и сублогический страты. Структура концепта представлена логическими и сублогическими образами.
Исследуемый в работе материал извлекался на протяжении нескольких лет из текстов разных жанров, так что в основе его лежит не вокабула (resp. словарная дефиниция), а результат препарирования высказывания — единицы дискурса. Особой ценностью обладает речь спонтанная, неподготовленная, так как именно она позволяет, как представляется, увидеть языковое сознание в его природной ипостаси и именно ту его сферу, где спрятано отношение к миру, его видение, его оценка. Кроме того, такой несловарный и неидеографический подход к отбору материала позволяет выделить культурно значимые единицы, обеспечивающие диалог, для которых вокабулы выступают как фон, высвечивающий фигуру. Однако нельзя не признать, что на этом пути есть свои рифы, которые мы в меру сил старались обойти.
Композиция работы определяется осознанием той основополагающей роли, которую играет абстрактное имя в духовной жизни человека. Оно вообще делает эту жизнь возможной. Есть и другие формы выражения жизни духа, но слово универсально. Духовная жизнь человека определяется наличием главных антиномий: “добро/зло”, “прекрасное/безобразное”, “истина/ложь”, формирующих три сферы духа: этику, эстетику и логику, чему на деятельностном уровне соответствуют нравственность, искусство и наука. Поэтому абстрактное слово рассматривается нами и в моральном сознании, и в художественном, и в научном. Однако в центре внимания стоит сознание обыденное, потому что только через него мы способны определить и уровень духовности общества, и степень освоения личностью духовного богатства.
Как писал Х.Ортега-и-Гассет, “логика, этика, эстетика суть три предрассудка, благодаря которым человек возвышается над животным миром и, опираясь на них, как на сваи, разумно и свободно возводит здание культуры”. Нельзя не разделять мысль Ортеги-и-Гассета, что имена этих “предрассудков” создают культуру и в этом смысле все они “культурные концепты”. Однако на “сваях предрассудков” трудно строить что-либо разумно. Вера в торжество рациональности есть тоже предрассудок. Избежать его едва ли удалось и в этой работе.
Структура работы аналогична структуре концентрических кругов: материал “нанизывается” на центральную идею, суть которой — неоднородность абстрактного имени и семантическая полифония культурно значимых имен. Различные аспекты рассмотрения избранного объекта исследования с позиции центральной идеи обусловливают выделение глав и параграфов.
Главы объединяются в две части. В первой сосредоточены вопросы онтологии абстрактного имени: осмысляются характер действительности, с которой соотносятся абстрактные имена как знаки, и особенности существования этих знаков в коллективном и индивидуальном типах сознания  как обыденном, так и научном. В этой же части рассматриваются проблемы понимания абстрактного имени и формы экспликации понимания в тексте.
Вторая часть работы касается семантической структуры абстрактного имени, специфики его полисемантической организации, отношения к семантической эквивалентности  системной и текстовой, а также обусловленности нейтрализации семантических различий характером как семантической оппозиции, так и семантической позиции. Особое место в этой части уделено концептуальному анализу культурно значимых абстрактных имен, объектом которого является метафорическая сочетаемость имени, репрезентирующая так называемое “языковое знание”.
Диалектика конкретного и абстрактного является базовым принципом существования абстрактного субстантива в континууме сознания и речи. Этот принцип избран в работе в качестве метаязыковой стратегии. 

ЧАСТЬ I 
ФЕНОМЕНОЛОГИЯ 
АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ
Феноменология есть осязание умом 
смысловой структуры слова.
А.Ф. Лосев
Глава 1
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ КАК ФИЛОСОФСКАЯ 
И ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ПРОБЛЕМА
 1. Действительность и реальность
Проблема отражения в языковых знаках мира внешнего, окружающего человека (среда), и мира внутреннего ("Я"-пространство) относится к числу фундаментальных проблем и философии (в ее разделе эпистемология), и языкознания (семантика).
Основная функция единиц языка, коммуникативная, невозможна, как известно, без дифференциации и интеграции явлений действительности. Если обратиться к миру вещей, то его отражение в языке основано на процедуре обобщения в слове единичных элементов материальной субстанции на базе сходства их чувственно воспринимаемых свойств. Группируя единичные предметы материального мира (а в природном и рукотворном мире есть только единичное: отдельное и самостоятельное, но связанное между собой видимой или невидимой связью) по их имеющему объективное основание, но субъективно воспринимаемому сходству, язык как модель этого мира создает его уникальную таксономическую картину.
Существенно различается по языкам картина предметного, вещного мира: что представляется сходным для одних (скорлупа ореха = скорлупа яйца, но пепел и зола в русском языке), оказывается самостоятельным и раздельно существующим для других (l’cale — скорлупа ореха, la coquille — скорлупа яйца, но la cendre — пепел и зола (пепел = зола) во французском). То, что открыла миру гипотеза Сепира — Уорфа, подтверждено и уточнено сопоставительным анализом лексико-семантических групп, ставших предметом осмысления для большого числа исследователей. Вывод, который можно сделать из наблюдений за соотнесением знака и фрагмента неязыковой действительности, с одной стороны, и знака в системе других знаков — с другой, сводится к тому, что, во-первых, коллективный разум не “видит” того, что не названо словом, но то, к а к он это видит, зависит от структуры языка, а применительно к лексико-семантическому уровню — от количества слов, которые приходятся на некоторое семантическое пространство, и способа их связи.
Говоря о знаках материальных предметов, следует отметить двойную детерминацию их семантики, экстра- и интралингвистическую зависимость: контуры экстенсионала (денотата) знака очерчиваются его интенсионалом, производным от структуры лексико-семантической парадигмы той или иной языковой системы. Характерной чертой языков, как писал Дж.Лайонз, является то, “что они налагают на реальный мир некоторую лексическую "категоризацию" и как бы проводят в различных местах "произвольные" границы”.
Еще более глубокие различия между языками обнаруживаются в картине непредметного, умозрительного мира. Определение значения как того, “что мы имеем в виду или держим в голове, когда произносим слова”, всецело прагматично и, как представляется, в первую очередь относится не к знакам вещей — предметов мира материального, а к знакам предметов мира идеального (бестелесной субстанции), но от этого не менее (а, может быть, даже и более) действительного, чем мир материальный.
Если языковой субъективизм в отражении материального мира разными языковыми сознаниями проявляется в несовпадении структуры таксонов, то в отражении мира непредметного, невидимого, пропущенного через сознание (а это отношения и связи элементов природного и социального мира), он проявляется в первую очередь в том, что сама идея, являющаяся результатом либо переноса вещей и их отношений в сознание, либо отрыва атрибута (акциденции) от субстанции (предмета), либо соединения разных идей в одну, возможна только в том случае, если есть слово, которое ее, эту идею, вмещает.
В рассказе С.Моэма “Дождь” цель, с которой христианские миссионеры плывут к туземцам, состоит в том, чтобы “привить им понятие о грехе”. Возможно возражение, что грех — понятие религиозное, а системы религиозных ценностей конфессионально различны. Но такое привычное для русского сознания понятие, как цвет, тоже не универсально. А понятие быт с его негативной оценочной коннотацией (Быт заедает / затягивает / засасывает / придавливает / угнетает, о быт разбиваются отношения людей и их судьбы), активное в сознании русского интеллигента, отсутствует в народной культуре. Его нет, например, в архангельских диалектах, нет и в просторечье, нет в европейских языках.
Это не означает, что у носителей русской народной культуры или представителей других культур нет тех трудностей повседневной жизни, которые испытывает наша интеллигенция и которые она измеряет словом быт. Они есть. Однако к ним нет такого отношения, такого рационально-эмоционального подхода. Нет потому, что народ воспринимает трудности как естественную форму жизни, а интеллигенция — как помеху, как нечто такое, что отрывает от главного, от той деятельности, которая только и позволяет человеку быть причастным к интеллигенции, то есть от умственной деятельности (в соответствии со словарными определениями имени интеллигенция). Говоря словами Ж.Пиаже, “высшей действительностью” (“пробным камнем”) для интеллигенции является именно этот вид деятельности с существующей ее дифференциацией. С высот именно этой действительности жизнь может квалифицироваться как быт, а быт выступать как реальность. В других возможных системах или при других точках отсчета быт не может рассматриваться как реальность.
Имя реальность представляет интерес для когнитивного анализа. Что мы знаем о внеязыковой действительности, которая стоит за этим именем? Что это “действительно существующее, не воображаемое”, как фиксирует его значение словарь С.И.Ожегова. Но действительно существующее неоднородно: есть действительность материальная, есть идеальная, обе они субстанциональны, обе активны, а активность, как писал Лейбниц, “свойственна сущности субстанции вообще”.
Воображаемое, кроме того, может быть связано с действительностью как с “имевшим место быть, с существовавшим” (воспоминания), как с несуществующим, но в разной степени возможным (планы, мечты) и как с несуществующим и невозможным (фантазии). Воображаемое не может быть связано только с настоящим, поскольку сознание, по точному определению Л.С.Выготского, есть “рефлекс на рефлекс” в отличие от “рефлекса на раздражитель”, представляющего собою ощущение.
Из положения Л.С.Выготского вытекает, что “рефлекс на рефлекс” и “рефлекс на раздражитель” находятся в отношениях дополнительного распределения, а это является косвенным аргументом для выделения настоящего момента как необратимого объективного времени ощущения, а прошлого и будущего — как обратимого субъективного времени сознания. “Сознание, — писал Л.С.Выготский, — должно быть понято как реакция организма на свои же собственные реакции” (“рефлекс рефлексов”), а они разведены во времени.
Вопрос о соотношении понятий действительность (бытие) и реальность ставился и в философских трудах, и в филологических. В соответствии с распространенным философским пониманием, реальность — это то, что лежит вне сознания. Но то, что находится вне идеальной субстанции сознания, русским языком означено как действительность. Она доступна сознанию в том случае, если облекается в те формы, которыми располагает сознание. В первую очередь это слова, делающие возможным со-знание и существующие в нем как чувственные и логические образы, связанные с образами акустическими.
Нерасчлененное НИЧТО может войти в сознание, а может и не войти. Но если оно входит, то через стадии НЕЧТО и ЧТО-ТО: Материя и ее законы не исчерпывают мироздания... в мире существует что-то еще, что отепляет мир, и это чувство можно назвать религиозным (Б.Раушенбах. Ех libris НГ 03.07.97); Результатом будет не просто футурошок, а нечто большее, не имеющее пока своего обозначения (П.Гуревич. НГ 27.05.97). Неопределенная номинация этого типа — свидетельство того, что индивидуальное сознание, погруженное в континуум действительности (внешней и внутренней), пытается получить информацию о том, что оно ощущает и, может быть, интуитивно знает. Но это только попытка ментального опознания того, о чем знает человек на уровне ощущения и интуиции.
Местоимения ЧТО-ТО, НЕЧТО  индикаторы процесса извлечения рациональной частью сознания (рассудком, ratio) явления (предмета) из континуума безымянного. Результатом этого процесса является “дискретизация” фрагмента иррационального континуума, его о-предел-ение и опредмечивание через имя, которое, единожды возникнув, получает или не получает в дальнейшем право на свое место в языке. Так, описывая свое переживание, Л.Н.Толстой пытается найти ему имя: Я очень хорошо знаю это чувство  даже теперь последнее время его испытываю: все как будто готово для того, чтобы писать  исполнять свою земную обязанность, а недостает толчка веры в себя, в важность дела, недостает энергии заблуждения; земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя (Л.Толстой. Письмо к Н.Страхову, апрель 1878). Однако такое сложное чувство вряд ли можно обозначить одним именем, хотя для его причины Л.Н.Толстой аналитическое обозначение нашел  это отсутствие энергии заблуждения.
Размышляя над формой ответа Что-то... на вопрос Что это такое?, Локк высказался достаточно категорично: отвечающие “о вещи, которую они, по их мнению, знают и о которой говорят... вообще не имеют отличной от других идеи... следовательно, относительно нее они в полном неведении”. Безымянное через ощущение доступно подсознанию, но не совместному, социологизированному знанию. Так что реальностью может называться только то, что принадлежит сознанию, а не то, что находится вне его.
Однако неопределенные номинации, частотные и необходимые в поисковых конструкциях, создают особую форму действительности. Как отмечает Т.М.Николаева, рассматривая конструкции с то, “в состав основной ситуации входит... реальность”, то есть “основное событие”, передаваемое через неопределенное местоимение и его предикаты, “действительно и воспринимается как описание кусочка действительности”. Такую форму действительности можно назвать предреальностью: в действительном мире что-то уже нащупано, но еще не опознано. Это движение “на ощупь” — необходимая форма обыденного, художественного и научного познания. 
Знания о вещах видимого мира мы “не можем иметь... иначе как при посредстве получаемых нами от них идей”, писал Декарт. Если же нет идеи вещи (resp. ее обозначения), то “можно ли будет в таком случае утверждать, что эта вещь есть действительно реальная вещь”, задавался вопросом А.Ф.Лосев.
В зависимости от исходных мировоззренческих посылок вне коллективного сознания могут располагаться не только материальные предметы, но и идеи, как это представлено, например, в концепции Платона. Считать реальностью совокупность объектов познания (объективная действительность), не зависимых от субъекта, можно только условно, поскольку субъект и объект познания находятся в сложных взаимоопределяющих отношениях: нет объекта без субъекта. Однако вполне логично усматривать реальность в “зависимой” от субъекта действительности, то есть именованной. Если выражать свое восприятие мира (творить) можно не только словесно (музыка, живопись), то мыслить без слова невозможно, ибо слово, как писал А.А. Потебня,  есть “необходимое условие понятия” и мысль, по определению Л.С.Выготского, “не выражается в слове, но совершается в слове”.
Можно сказать, что за именем реальность стоит наблюдаемая действительность. Однако и такое утверждение вызывает новые вопросы, поскольку в определение одного неизвестного входит другое неизвестное — “наблюдаемая действительность”. Наблюдение — сложный ментальный процесс, а отнюдь не простое ощущение, происходящее только на бессознательном уровне, на котором человек — часть природы. Уже восприятие, как считают психологи, “предполагает акт категоризации”, и “всякий перцептивный опыт есть конечный продукт процесса категоризации”. Наблюдение же включает в себя направленное внимание, интерес и связано с целеполаганием.
Как целенаправленное восприятие наблюдение имеет иной вектор, нежели простое восприятие, а именно: от субъекта к наблюдаемому явлению, которое в этом случае становится объектом. В научном сознании явление в процессе его изучения может оставаться безымянным довольно долго. Имя сигнализирует, что явление терминировано, то есть отграничено от смежных с ним, осознано как элемент субстанции и рассматривается разумом как наличное бытие.
В обыденном сознании наблюдаемая действительность — это всегда означенная (именованная) действительность: человек не может наблюдать НИЧТО. Наблюдение за НЕЧТО (ЧТО-ТО) означает особые условия взаимодействия субъекта и предмета наблюдения (предмет Х далеко, его плохо видно, он не соответствует по своим параметрам имеющимся в сознании наблюдателя прототипам и под.), затрудняющие его идентификацию. Это объективные условия восприятия видимого окружающего мира. Объктивные условия восприятия ощущаемого, но неосознаваемого рассматривались выше.
Можно говорить и о “субъективной неопределенности понятия, возникающей в том случае, когда говорящий в момент речи не очень ясно отдает себе отчет в различиях между сходными понятиями и предметами”. Но предпосылкой неразличения понятий в идиолекте являются наличие и различение этих понятий в коллективном языковом сознании. 
В художественном сознании именования множатся безгранично, подчиняясь законам номинации, обусловленным эстетической функцией языка и проявляющимся по-разному в зависимости от типа идиостиля.
Нельзя не согласиться с утверждением, что “познание начинается не с мыслей, а с наблюдений и действий над предметной действительностью”, но нельзя упускать из виду и то, что наблюдение осуществляется с высоты имен, о-предмет-ивших действительность (физическую и идеальную), объект-ивировавших ее. Объективация действительности и означает, что “материальное становится идеальным только в том случае, если материальное преобразовано в актуальную форму деятельности с реальным предметом в сознании человека и выражено общезначимыми для всех носителей формами языка”. Из этого положения вытекает, что физическое становится метафизическим (идеальным) при посредстве материи особого рода — языка, специфика которого обусловлена его локализацией в нелинейном пространстве сознания и в линейном пространстве речи, а также в том, что он обеспечивает возможность “видеть все, что мы видим”, хотя сам язык — среда невидимая. Идеальное становится “видимым”, когда оно материализуется, то есть “выражается общезначимыми для всех носителей формами языка”. И в этом случае также возникает реальный предмет в сознании человека.
Можно сказать, что отношения между понятиями действительность (онтология) и реальность, как мы его сформулировали, следующие: не все то, что действительно, реально (falaise с позиций русскоязычного сознания действительность, но не реальность, тогда как для носителей французского языка — это и действительность, и реальность, поскольку есть для этой действительности слово), но все то, что реально, одновременно и действительно: быт — это реальность и действительность с позиции русского сознания, но действительность идеальная, сложно преломляющая действительность материальную; с позиций других языковых сознаний — это не реальность и не действительность.
Предвижу вопрос-возражение: если мы можем охарактеризовать человека как любителя биться об заклад (пример В.Г.Гака: соответствие во французском языке — gageur) или часть ландшафта как плоскогорье, с одной стороны обрывом спускающееся к морю (пример В. Дорошевского: соответствие во французском языке — falaise), следует ли из этого, что в русском языке нет эквивалентных этим обозначениям понятий и в русском сознании — соответствующих реалий? Ответ на этот вопрос в научной литературе есть.
В.Г.Гак пишет по этому поводу: “некоторые элементы действительности не имеют в данном языке закрепленного специфического обозначения в связи с отсутствием соответствующего понятия в мышлении носителей этого языка”. В.Дорошевский, говоря о соотношении польского ландшафта и польского языкового сознания, отмечает: отсутствие в польском языке особого названия для такого вида рельефа местности “свидетельствует о том, что в польском языковом сознании такого предмета мысли нет”, хотя в польском пейзаже такие плоскогорья встречаются.
Подобная точка зрения имеет давнюю традицию. Так, идеи В. фон Гумбольдта перекликаются с идеями Дж. Локка. Гумбольдт отмечает: “Очевидно, имеет большое значение, сколько содержания язык заключает в одном слове, вместо того, чтобы пользоваться описательным выражением из нескольких слов. Заключенное в одном слове является духу в более целостном виде, ибо слова в языке суть то же, что индивидуумы в реальном мире”.
Воззрения Локка воспринимаются как широко аргументированная концепция. Локк рассматривает идею как отражение сущности явления, а имя как вместилище, форму идеи: "у них (людей) нет идей для реальных сущностей субстанций, раз у них нет имен для таких идей". Рассуждая о сложных идеях, он отмечает: “широкая собирательная идея всех тел, обозначаемая словом "мир", есть одна идея в такой же степени, как и идея самой малой частицы материи в мире, ибо для единства любой идеи достаточно, чтобы она рассматривалась как один образ или представление, хотя бы и составленное из какого угодно числа частей”. Условием такого единства (соединения простых идей в сложное целое) является “единое имя, которое дается сочетанию”.
Латинское слово versura (‘долг, сделанный для уплаты другого, старого долга’) Лейбниц приводит в качестве примера такого понятия, которое было присуще только римлянам, как и понятие, заключенное в слове триумф. Обобщая этот фрагмент, можно сделать вывод, что предмет восприятия становится предметом мысли только в том случае, если есть форма, перемещающая его из мира материального в мир идеальный. Эта форма — слово, имя или его аналог  аналитическое наименование, но в любом случае единица воспроизводимая, а не создаваемая. Как отмечал Э.Бенвенист, "в сознании нет пустых форм, как нет и не получивших названия понятий".
По отношению к высказыванию М.М.Бахтин определил слово как его аббревиатуру, однако далеко не каждое высказывание имеет коррелят в виде слова (полная номинализация) как узуальной, а не окказиональной единицы (иначе коммуникация была бы невозможной), и не каждая аббревиатура разворачивается в высказывание, поскольку в дискурсе конкретному имени это не нужно, а что касается имени абстрактного, а не отвлеченного, являющегося синтаксическим дериватом, то фактором, определяющим наличие у абстрактного имени коррелята в виде высказывания, как-то соприкасающегося с семантикой имени (метасуждение), выступает тип языковой личности. 
 Если принять изначальную синтетичность сложных понятий, а аналитичность считать способом их постижения, то нельзя не согласиться с тем, что возможности разума “разнообразить и умножать объекты своего мышления” комбинацией простых идей безграничны. Ограничителем творческих возможностей разума по созданию сложных идей становится, по Локку, общественная практика: “люди превращают обыкновенно в сложные модусы и снабжают именами такие сочетания идей, которые часто употребляются ими в жизни и разговорах”. В разговорах (обыденном сознании) наиболее актуальными являются те идеи, которые возникли как результат “простого наблюдения” над тем, что “некоторое число простых идей находится постоянно вместе”. Такие идеи в классификации Локка получили название “сложных идей единичных субстанций”.
Лингвистическое возражение вызывает объяснение Локком возникновения такого вида сложной идеи, как смешанные модусы. Рассуждения Локка можно признать справедливыми только в отношении сложных идей единичной субстанции (яблоко, лошадь). Что же касается идеи смешанных модусов, то возникает она не по причине фреквентности сочетания простых идей, не простым их соединением и имя свое получает не из соображений экономии энергии (хотя это и важный фактор развития языка). Механизм возникновения такого рода слов (и идей) представляется иным.
Разум открывает для себя в повседневной практике такое сложное содержание, которое он может прозреть только интуитивно, только в общих чертах, достаточно смутно, но с той степенью глубины и силы, которые всеобщему разуму, воплотившемуся в данной культуре (resp. в языковом сознании), присущи. 
Как ни парадоксально, абсолютной реальностью с предложенной нами точки зрения является идеальная действительность, ибо она невозможна вне означивания. Как писал Ф.Ф.Фортунатов, “при посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или иных знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении”.
Действительность состоит из бесчисленной совокупности “вещей в себе”, “вещей самих по себе”, тогда как реальность состоит из “вещей для нас”. Кантова дихотомия имеет большую объяснительную силу при построении модели действительность/реальность. Если природа, по Канту, “есть существование вещей, насколько оно определено общими законами”, но не существование “вещей самих по себе” (иначе природа была бы непознаваема), то возникает вопрос о сфере существования “вещей самих по себе”, которые разум пытается познать. Ответ выводим из построений Канта: чувственный мир (явления) соотносится с неизвестным, “которое я тут хотя и не познаю таким, каково оно есть само в себе, однако познаю таким, каково оно есть для меня, — именно относительно мира, которого я составляю часть”. Это неизвестное и есть действительность, которая шире материальной природы как предмет возможного опыта.
Кант приводит мысль Э.Платнера, вплетая ее в свое суждение: “только в действительном есть непонятное”, ибо причина непонятности — в “недостаточности приобретенных идей”. Это означает, что к атрибуту “неизвестность” следует добавить атрибут “непонятность”, которые в совокупности определяют действительность. Интенциональность — тот луч, который из “вещей самих в себе и самих по себе” выхватывает “вещи для нас”, делая их через имя уже известными разуму (они есть и “весть” о них в имени), но еще непонятными, то есть недоступными рассудку.
Как писал Ф.И.Буслаев, “всякий предмет существует для человека только тогда, когда он им осознается, когда входит в его мысль и выражается словом. Мысль есть основная сущность вещи”. Если слово — событие мысли, то 
со-бытие с чем? Ответ очевиден: с вещью в себе.
Субстанция становится известной и понятной индивидуальному сознанию при следующих условиях: нет имени, нет и вещи как предмета мысли, поскольку она не выделена общественной практикой; имя в сознании есть, но оно пусто, так как с ним не ассоциировано какое бы то ни было содержание. Тем не менее имя сигнализирует, что вне индивидуального сознания существует предмет, “увиденный” сознанием надындивидуальным; имя связано со смутным содержанием, в котором индивидуум не может себе дать логического отчета, но имеет чувственный образ предмета; известная вещь становится понятной индивидууму только тогда, когда ясна ее понятийная схема, которой располагает коллективное сознание на определенном этапе его развития и которая определяет “логический облик” вещи.
Таким образом, “вещь сама по себе” онтологична, то есть принадлежит действительности — тому, что существует в движении, экзистирует (ср. В.И.Даль: действительность — все то, что есть, существует, а действительный — влияющий, производящий ч-л); “вещь для нас” — это не другая вещь, а вещь, взятая в другом аспекте, а именно в ее отношении к сознанию (или в отношении сознания к ней), то есть гносеологически (эпистемологически). “Вещи для нас” и формируют реальность.
Осмысление соотношения понятий действительность и реальность — давний лингво-философский предмет. С.Л.Франк отводит рассмотрению этой оппозиции немало места в своей работе “Непостижимое”, однако его интерпретация их содержания отличается от предложенной узким пониманием действительности только как материальной субстанции. Он пишет: “Континенты, твердая почва — это есть "действительность"; океан же, со всех сторон объемлющий земной шар, это — "сны", явления "субъективного порядка", которые однако есть, принадлежат к реальности, хотя и не входят в состав действительности”. Что же касается определения реальности, приведенного С.Л. Франком в другом месте работы, то оно вполне согласуется с предложенным нами: “реальность... является нам как предметный мир (курсив текста. — Л.Ч.), как предстоящее познавательному взору и для него обозримое единство уловимых, в принципе "прозрачных", допускающих логическую фиксацию содержаний и данностей, поскольку бытие застывает для нас в знакомый мир”.
Вопрос “что есть действительность?” А.Ф.Лосев считает не столько главным философским вопросом, сколько главным вопросом “всякой разумной человеческой деятельности”. А.Ф.Лосев писал: “Нет действительности без внешней материальной базы, осуществляющей и воплощающей некое внутреннее содержание; и нет действительности без внутреннего невещественного образа и формы или смысла, что оформляет и осмысляет материю и делает ее реальной. Реально мы имеем дело не с голыми идеями и не с голой материей, но с тем их абсолютно нерушимым тождеством, которое и есть реальная действительность”. Реальностью, по А.Ф.Лосеву, является выраженная действительность. Универсальной (но не единственной) формой выражения действительности и перевода ее в реальность является слово. “Только в имени своем действительность открывает себя всякому разумному оку”, считает А.Ф.Лосев. 
По-иному разрешал для себя проблему реальности С.С.Аверинцев, ставя понятие реальность в один ряд с такими понятиями, как ценность, предмет, и противопоставляя этот ряд другому: бытие, совершенство, вещь. Он писал: “Реальность так же не похожа на "бытие", как "ценность" — на "совершенство" или как "предмет" — на "вещь"”. Ключевыми понятиями в этих рядах оказываются вещь и предмет, поскольку через отношение к ним определяются и бытие и реальность: “Вещь имеет бытие и держит его при себе, предмет имеет реальность и предъявляет ее созерцающему субъекту”. Важным для нас в рассуждениях С.С.Аверинцева является то, что понятие реальность связано с познающим вещи сознанием. Такое понимание реальности присуще Э. Кассиреру: “понятие предмета... обозначает логическое владение самого знания”.
С предметностью связывал реальность и Т.Райнов: “Все, что полагается сознанием в виде предмета... — все это одинаково реально”. Он мечтал о том “лучезарном будущем”, когда человек “радикально переоценит "нереальность" мечты и поставит ее на подобающее место в ряду реальностей... там, где лежит все предметное, в сверхиндивидуальной сфере сверхиндивидуального сознания”.
Антропоцентрическое отношение к феномену реальность обнаруживается и в других концепциях. “Чувственно воспринимаемую” и “мысленно представляемую” реальности выделял Г.Гийом. “Реальность суща через "наделение смыслом"”, полагал Э.Гуссерль и утверждал, что “любые реальные единства суть "единства смысла"”. На интегрирующую роль смысла опирался и А.Ф.Лосев.
Говоря об архаическом сознании, В.Н.Топоров пишет, что для него “подлинно реально и бытийственно оправдано лишь то, что входит в основной священный текст эпохи; о реальности того, что не вошло в этот текст, можно говорить лишь в условном модусе, как о некоей мнимости, находящейся вне системы подлинных ценностей. Текст оказался “сильнее” и подлиннее того, что представляется реальным сознанию современного человека”. Однако сознание современного человека неоднородно. В нем также обнаруживаются глубинные архаические пласты, а культура общества в целом есть не что иное, как совокупность ценностей-смыслов. “Реальное, представленное нашим миром, микрокосмом, является, — как замечает Т.В.Цивьян, — репликой иного мира, макрокосма”, а поскольку энигматичность макрокосма не преодолевается временем (познанием), постольку сохраняются пласты архаического сознания, что явлено, в частности, в мифологеме “реальность-текст (слово)”, представляющей собой одну из возможных моделей мира. 
Исследуя концепт действительности, Ж.Пиаже выделяет разные ее модальности (плоскости): плоскость реального, плоскость возможного, плоскость фикции. Подход к выделению этих плоскостей действительности основан на разных видах деятельности индивидуума (ребенка и взрослого). Он считал, что “иерархия этих плоскостей определяется степенью их объективности, а способность к объективности зависит в первую очередь от социализации мысли”. Отсюда возможен единственный вывод: иерархия плоскостей определяется степенью их оязыковления, так как социализация мысли есть ее вербализация. Критикуя одну из существующих концепций родо-видовых отношений, Р.М.Фрумкина отмечает, что отношение ‘вид-род’ несводимо к отношению включения, “поскольку вообще оно реализуется на ином уровне реальности, нежели ‘элемент-множество’”. К проблеме стратификации реальности мы обратимся в связи с проблемой классификации имен.
В тексте Ж.Пиаже есть, как кажется, тавтология. Он говорит, в частности, о различении “объективной реальности” и “реальности вербальной”, подразумевая под первой “мир непосредственного наблюдения”, а под второй — “мир рассказов, плодов воображения”. Но, во-первых, как уже     было сказано, для наблюдения необходимо оязыковление действительности, ее “реализация” (лат. res, rei), а во-вторых, та “вербальная реальность”, о которой говорит Ж.Пиаже, есть реальность текста, а не лексикона, горизонтальная, а не вертикальная, а она, бесспорно, вторична: чтобы сложить здание текста (суждение), нужны кирпичики слов (понятия).
Обобщая сказанное, можно утверждать, что как видимое (камень, вода, дорога), так и невидимое (материя, отношения, социум) или необозримое (человечество, народ, поколение) становятся доступными восприятию и пониманию только тогда, когда они именованы. В материальном мире невидимое и необозримое представлены “наглядно” только как слова. Если же их обозначения нет, то некая сущность, информация о которой извлекается из той системы, где она оязыковлена и, следовательно, существует, в системе идей данной культуры отсутствует.
Действительность, лежащая вне сознания, становится реальностью сознания только через ее дискретизацию, универсальная форма которой — понятие, являющееся инструментом дискурсивного мышления. Сочетание “реальная действительность” в свете сказанного не кажется тавтологичным. 
Дискретны в мире люди и слова, но только с их материальной, физической стороны: люди, как и знаки, телесно обособлены формой, определяющей их границу и контуры. Континуальны природа (материальная субстанция) и сознание в его ипостаси “бессознательное” (идеальная субстанция), а также идеальная, содержательная сторона знака (слова). Дискурс как язык в действии, как материализованное активное мышление (материально-идеальная континуальная субстанция) связывает воедино материальную и идеальную субстанции. Если видимое поле, о котором пишет Дж.Брунер, представляет собой совокупность ощущений, отражающих свойства континуальной действительности, то видимый мир — это совокупность вещей, предметов и событий (шире — ситуаций), то есть совокупность квантов континуума, континуума, ставшего дискретным, пройдя через сознание.
При отсутствии у человека (в его идиолекте) слова, связанного с неким фрагментом действительности, отсутствует в его сознании и сам фрагмент, но он может быть выделен общественным сознанием. Если же этот фрагмент не выделен и общественной практикой (нет слова в языке), то он отсутствует и в коллективном сознании, так как нечем очертить его границы, нечем выделить и нечем его наблюдать, поскольку “язык понуждает нас не знать всего того, что не имеет имени”. Как предполагал Ч. Моррис, “возможно, и вообще интеллект следует отожествить именно с функционированием знаков”.
В зону реального мира попадают, таким образом, весь поименованный телесный мир, его модусы — действия и состояния, а также атрибуты. Реальным является не только мир видимый, но и ощущаемый, реальны эмоциональные состояния (причинные и беспричинные), чувства, отношения, складывающиеся в процессе разного рода социальных взаимодействий, ситуации, объединяющие людей и предметы, реален мир умозрительного, хотя привыкшему к наглядности и очевидности уму трудно прозреть реальное в невидимом. Реально для разума все то, что выделено именем.
Слово не только материализует (во-площает) идею. Ж.Делез определяет реальность как “универсальную форму индивидуального”. Опираясь на это определение, можно сказать, что действительность — это уникальная форма индивидуального. Слово создает из действительности реальность, поскольку именно оно носитель универсального, в котором преломлено индивидуальное. Чтобы действительность стала реальностью, она должна наполниться смыслом. Но смыслы связываются словом, ”схватываются” им. Такая когнитивная метафора точнее передает эту ментальную ситуацию, чем образное обозначение Ж.Делеза, видящего смысл как “тонкую пленку на границе вещей и слов”. Важно еще раз подчеркнуть, что речь идет не о том, что мир действительный не существует до, вне или помимо человека (это крайний субъективизм). Мы утверждаем только, что действительность осознается, когда она связана с целеполаганием и вовлечена в общественную практику, то есть означена. При этом форма означивания может быть различной. Е.И.Диброва отмечает: “Все мы живем в вербализованных/невербализованных (музыка, живопись, архитектура) текстах, которые означивают тысячелетние человеческие знания”. 
Реальность, если мыслить семиотически, — это действительность означенная, а если мыслить лингвистически, — вербализованная. При этом вербализованная действительность — лишь один из видов реальности, иерархически организованной в зависимости от того, с какой действительностью (материальной или идеальной) и как (непосредственно или опосредованно) связано слово. Эстетической реальностью может быть названа действительность, выраженная в других знаках — линиях, красках, звуках, пространственных формах, статических (скульптура) и динамических (танец). 
 2. Имена конкретные, отвлеченные, 
абстрактные как результат разных видов 
ментальной деятельности
Антиномия "абстрактное/конкретное" — одна из основных в философии — в лингвистике сужается до оппозиций "абстрактное/конкретное" в системе субстантива, "оценочное/дескриптивное" в системе адъектива и "физическое/нефизическое действие" в системе глагола. Понятие абстракции (метапонятие) трудно объяснимо не только для лингвистической семантики, как считает Ч.Филлмор. Оно вообще относится к числу труднопостигаемых, интерпретируемых, а потому неоднозначных.
Логики делят все понятия на виды по трем основаниям: а) количественная характеристика объемов; б) тип обобщаемых предметов; в) характер признаков, на основе которых обобщаются и выделяются предметы. Одно из этих оснований (б) служит для противопоставления абстрактного и конкретного: "Конкретными называются понятия, в которых обобщены сами предметы, существующие в универсуме рассуждения. Абстрактными — те, в которых обобщены отдельные стороны, свойства, отношения предметов, существующих в универсуме”.
Предлагаемое деление не может быть принято без корректировки. Во-первых, если говорить об “универсуме рассуждения”, то это разнородное пространство объединяет такие гетерогенные сущности, как сознание (и “бессознание”) участников дискурса, так и ситуацию, обстановку, которая их объединила. Избегая неуместного каламбура и не создавая риторической фигуры, можно сказать, что именно в этом пространстве метонимически соединены идеи и вещи, отражением чего является несвободная сочетаемость лексических единиц: ставить вопрос, поставить под сомнение, привести доказательства, преподнести сюрприз, сопоставимая со свободной: ставить стул, поставить под стол, привести друзей, преподнести букет. Этот вид пространства специфически преломляется художественным сознанием.
Во-вторых, важен не только "тип обобщаемых предметов", но и характер их обобщения. Как уже говорились, за каждым нарицательным полнозначным субстантивом стоит идея — результат перемещения явления из плоскости материальной в плоскость идеальную (сознание). Идея принимает разные облики в иррациональном (сублогическом) и рациональном (логическом) пластах сознания: синтетический  (нерасчлененный, нелинейный) чувственный образ и аналитический (расчлененный, линейный) логический образ. Логический образ идеи есть не что иное, как понятие — мысль о предмете (явлении), выделяющая его существенные свойства, и представляет собой результат анализа (дискурсивное мышление).
В индивидуальном сознании может быть и то, и другое в зависимости от типа личности (уровня ее интеллекта и уровня языковой компетенции, хотя эти факторы взаимосвязаны), а может быть только одно — чувственный образ, но идея вещи присутствует, если есть имя, которое “держит” идею, при условии, конечно, что носитель идиолекта в какой-то степени знаком с экстенсионалом имени (непосредственно — физически или опосредованно — через текст).
Всякое слово кроме имен собственных, обозначающих единичные предметы, обобщает, так как слова — формы, в которых отлит ментальный опыт.
"Слова бывают общими, — писал Локк, — когда употребляются в качестве знаков общих идей и потому применимы одинаково ко многим отдельным вещам; идеи же бывают общими, когда выступают как представители многих отдельных вещей. Но всеобщность не относится к самим вещам, которые по своему существованию все единичны". Следовательно, обобщение, отвлечение от индивидуальных свойств предметов, явлений характеризует и имена типа береза, дерево, ромашка, и имена типа растение,бытие. Во всех этих случаях тип обобщаемых предметов один — это предметы действительные, реальные и материальные, а характер обобщения их разный: (1) существуют Х1, Х2... Хn — это береза; существуют Х1, Х2... Хn, Y1, Y2... Yn и т.д. — это дерево; существуют Z1, Z2...Zn — это ромашка. Но Х1, Х2... Хn, Y1, Y2... Yn, Z1, Z2... Zn имеют нечто общее в своем облике, поскольку являются природной вариацией (видом) чего-то единого, что мышление обозначило как “род”, а русский язык — словом растение. Словом бытие обозначается только один признак всех вещей, что они суть, существуют.
“Границы видов, — как отмечал Лейбниц, — устанавливаются природой вещей”. И эта граница — форма, то есть свойство самих вещей. Особенность этого свойства состоит в том, что форма есть не просто выражение сущности вещи, а проявление ее. Н.Бердяев писал, что “форма тела не определяется материальным составом”, а если говорить о человеке, то “тело человека есть прежде всего форма, а не материя”, поскольку “форма тела относится к личности и наследует вечность”. Аристотель считал, что форма “скорее сущность, нежели материя”, и понимал форму как принцип единства вещи, как осуществление возможностей материи. Исходя из анализа формы материальных объектов Е.В.Рахилина определяет правила сочетаемости конкретных предметных имен с параметрическими прилагательными.
Мышление объединяет единичные элементы материальной субстанции в роды, пренебрегая внутривидовыми различиями (формой). Тем не менее только видовые различия способны прояснить, что есть “деревьева в дереве, кувшинова в кувшине, чашкова в чашке, каменного* в камне, растительного в растении... когда что-то одно противостоит нам в виде дерева, что-то другое в виде кувшина, что-то в виде чашки, многое (разрядка наша. — Л.Ч.) в виде камня, многое в виде растения”. Таким образом, форма — это категориальное, основополагающее экзистенциальное свойство тел, материальных предметов. Форма рождает из бесформенной субстанции отдельное единое и единичное. А.Ф.Лосев в “Диалектике мифа” писал: “"Шкафности" не было ни в одной доске и ни в одной палке”. Форма делает доступными сознанию эти элементы субстанции.
По основанию (б) как разные типы выделяются понятия абстрактные и конкретные, собирательные и несобирательные. В качестве собирательного в рассматриваемой работе Ю.В.Ивлева представлено понятие, стоящее за именем народ. Имя человек считается конкретным, человечество как имеющее суффикс -ств — собирательным . В понятиях человек, народ, человечество, а также в понятии интеллект тип обобщаемых объектов один — человек, а характер обобщения разный.
Имя человек — абстрактный субстантив: это всякий, кого “Я” воспринимает, но не знает, или, говоря языком научным, это категория, выделяющая разумные существа (homo sapiens) среди прочих живых существ. При этом конструкция Я человек сугубо оценочная, поскольку в отношении каждого человека предикат человек пресуппозитивен. Народ — более абстрактный субстантив, чем его составляющие, а человечество — еще более абстрактно, чем народ. С.Н.Трубецкой писал: “Человечество как существо, как действительный организм не существует вовсе. Оно не составляет не только одного тела, но даже одного солидарного общества. Только отдельные люди суть реальные существа”. Однако он увидел противоречие, заложенное в понятии и состоящее в том, что “люди умирают, человечество бессмертно”, из чего заключил: “Нет ничего реальнее человечества. И в то же время нет ничего "идеальнее"”. Такое противоречие есть и в имени человек, только оно не так очевидно.
Особенность этого слова состоит в том, что оно прямо соотносится с субстанциональным миром, тогда как другие имена приведенного ряда — опосредованно: через имя человек. Это, очевидно, и мешает признать его абстрактным. Содержание имени человек отличается от содержания таких конкретных имен, как стол или окно. Абстрактное видеть нельзя, его можно только понимать. Однако имя человек свободно функционирует в контекстах Вижу, стоит человек и Сначала я плохо различал очертания фигуры, но потом увидел, что это был человек, где слово человек указывает хотя и не на определенного человека, но на определенный предмет, отличный по форме от других предметов.
При этом очевидно, что никакой толковый словарь не выделит в качестве особого значение ‘материальный предмет определенной формы’, поскольку это само собой разумеющееся значение, являющееся семантической пресуппозицией, как в именах личность, лидер, хозяин, холостяк пресуппозицией является человек как определенное формо-содержание. Но у анализируемого имени есть и другие контексты, проявляющие содержащиеся в нем понимаемые, а не видимые элементы смысла. Эти элементы аксиологичны, так как они связаны с этическими нормами и социальным статусом homo sapiens, принятыми в обществе.
Уже в таких простых сочетаниях, как стать человеком (= занять положение в обществе) и быть человеком (= соответствовать определенным нравственным стандартам), имя человек выступает как компонент двух оценочных предикатов, актуализирующих разные потенциальные семы имени человек. Различие в значениях этих аналитических конструкций связано с различием в основании эксплицируемой положительной оценки, а если учесть семантическую пустоту глагольных компонентов, их чисто грамматическую функцию, то следует сделать вывод, что они лишь оформляют и тем самым эксплицируют разные коннотации имени человек, присущие русскому языковому сознанию.
Можно, конечно, следуя концепции И.А.Мельчука, приписать глаголам стать и быть в этих сочетаниях разные уникальные значения, возможные только в этих контекстах, а именно: стать — ‘занять высокий (каким представляет его себе говорящий для идеального человека) социальный статус’, а быть — ‘отвечать тем этическим нормам, носителем которых является идеальный человек’. Из такой модели следует, что имя и глагол в каждом из рассмотреннных сочетаний находятся в отношениях интердепенденции, что и обусловливает их идиоматичность — хранительницу коннотаций лексических единиц. Однако более прозрачной представляется такая схема отношений элементов сочетания, в соответствии с которой значения рассматриваемых сочетаний семантически различны по причине актуализации в них разных коннотаций имени, которые и эксплицируются глагольными формами.
Имя человечество тоже связано с действительностью через имя человек, но в отличие от имени народ оно не имеет никаких семантических приращений, кроме того, которое актуализовано в контексте из работы С.Н.Трубецкого и которое можно считать импликатурой. Эти имена в классификации Локка должны занять место в группе имен “сложных идей собирательной субстанции”, где у него представлены совокупности разного порядка — от рой до вселенная. Однако в этом случае должна быть выстроена внутригрупповая иерархия, отражающая степень насыщенности идеи содержанием, степень ее абстрактности, зависящую от перцептивных возможностей человека. В этой иерархии имя человечество займет более высокую ступень, чем имя народ.
Ч.Пирс считал сочетания типа немецкий народ одним из видов абстракции, то есть названиями “отдельных вымышленных предметов”, или, как он уточнял, “индивидуальных объектов, бытие которых заключается в способе бытия еще чего-то”, и называл этот вид абстракции “индивидуальными множествами”. Слово народ собирает в единое целое отдельных индивидов, что делает его семантику сходной с субстантивом люди. Однако означаемым имени народ является такая совокупность людей, которая, будучи больше простой арифметической суммы ее элементов, имеет качественное приращение, отсутствующее в субстантиве люди* и делающее возможным их противопоставление: Память у нашего народа долгая, а у наших людей очень, очень короткая (НГ 28.05.96); Когда же наконец наши люди станут народом? (Из разговора).
Имя множественного числа и называемое собирательным абстрактное имя народ семантически различны потому, что в имени народ люди мыслятся как некая особая сущность (форма), как “индивидуальное множество”, поскольку эта сущность обладает самостоятельными свойствами (национальный характер, дух народа). Слово люди имеет в русском языке такие лексические функции-замены, как население, общество, кадры, являющиеся своего рода предикатами к нему. В эту группу входит и имя народ. Если с функциональной точки зрения имя человек является идентифицирующе-характеризующим, то имя народ — характеризующее, как и имя личность. Имя человечество в этих терминах представляется неопределимым. Оно абстрактное собирательное.
Слово народ включает в свою модальную рамку положительную оценку, основания которой могут существенно варьироваться в индивидуальном сознании. В следующем контексте таким основанием является человек как homo faber, creaticus, то есть трудящийся, творческий человек: Народ, если он ничего не делает, ничего качественного не производит, перестает быть народом и становится населением (С.Н.Федоров — ТВ 03.10.96).
Имя человек также имеет множество предикатов (предикаты второго порядка, не к самим телесным объектам, а к понятиям о них, то есть опосредованно), в частности: личность, субъект, индивид. “Личность, — писал А.Ф.Лосев, — есть одна из самых обыкновенных категорий человеческого сознания, подобно категориям времени, пространства, причины”. 
На вопрос, что такое личность, можно дать ответ, не выходя за пределы обыденного сознания: ‘человек как носитель свойств, которые а) высоко оцениваются обществом и б) выделяют его среди равных ему индивидов’, однако очевидно, что зона семантической неопределенности имени очерчивается компонентом (а) ‘высоко оцениваются’. Именно он является широко варьируемым как в диахронии, так и в синхронии: “Добродетель язычника, — писал В.Одоевский, — была бы преступлением в наше время”. Функционирование (аппликация) имени личность зависит, таким образом, от перечня добродетелей, ценимых социумом, что и делает его предикатом*. 
Слово интеллект обозначает атрибут каждого человека в отдельности, то есть свойство человека как вида. Но и в слове человек, и в слове народ, и в слове интеллект содержатся понятия одного типа — это абстрактные понятия, степень абстрактности которых различна, что обусловлено различием характера их означаемого. При этом денотаты понятий имен человек, личность, народ и интеллект тождественны. Однако подобное утверждение требует аргументации, без которой оно может быть воспринято как ошибочное на фоне общепринятых пониманий денотата.
В современную лингвистику термин “денотат” пришел из логики, где он понимается как предмет, обозначаемый собственным именем некоторого языка (константа или терм), или класс предметов, обозначаемых общим (нарицательным) именем (предметная переменная). Из такого понимания термина в логике проистекает его неоднозначность в лингвистике.
В Лингвистическом энциклопедическом словаре (ЛЭС) отмечены четыре понимания этого термина, первое из которых приравнивает денотат к референту и относится к характеристике высказывания. Оно зиждется на принятом в логике допущении, что конкретный единичный объект может быть денотатом имени. Денотат имени собственного есть условное “множество”, то есть множество, состоящее из одного элемента, а референтом любого высказывания, где есть это имя, является этот единственный элемент. Так что подобные отношения являются частным случаем более общих отношений виртуального и актуального знаков, где дублетность терминов “денотат” и “референт” преодолевается: ср. денотат — это “предметная отнесенность знака в системе”, а референт — это конкретный “предмет” референции в речевом акте”.
Понимание денотата как “элемента экстенсионала” (под цифрой “3” в словаре), где “экстенсионал — класс денотатов”, представляется правомерным, но требует дополнительной аргументации, без которой в нем можно усмотреть “увеличение сущностей без надобности”.
Определение денотата как множества объектов действительности включает наряду с телами материальной субстанции их свойства, состояния, действия. Именно так представлено второе значение термина “денотат” в ЛЭС, и именно такое понимание денотата (денотат имени не только класс вещей, предметов, но и их свойств, действий) является достаточно распространенным, хотя оно и вступает в противоречие с таким важным понятием, как “класс” — “совокупность объектов, выделенная по общему для них признаку (свойству или отношению), мыслимая как нечто целое”.
Известный парадокс о классе (“класс чайных ложек не является сам чайной ложкой, но...”) возник, по признанию его создателя Б.Рассела, из гипотезы, что “число всех вещей в мире должно составлять самое большое возможное число”. Свойства не существуют в той же плоскости действительности, в которой существуют материальные объекты, поскольку они акциденции субстанции, а не ее самостоятельные элементы, отдельные тела. Только сознание с его аналитическими возможностями отделяет свойство от его носителя, чтобы в акте предикации вернуть свойство конкретному предмету — референту высказывания.
Процессуальные и непроцессуальные свойства объектов обобщаются не в классы, а в признаки этих объектов, на основе которых классы и существуют в идеальной действительности. Поэтому не представляется логически последовательным отнесение имен свойств, действий, процессов, состояний к денотативным именам. А.А.Уфимцева относит их к подклассу признаковых имен в разряде характеризующих знаков, куда она включает и подклассы имен предметных. В этом случае приписывание предметным именам семиологического статуса характеризующих знаков вступает в противоречие с их бесспорно идентифицирующей первичной функцией, что аргументированно доказала Н.Д.Арутюнова.
Особое место в ряду феноменов действительности занимают ситуации, которые В.Г.Гак предложил считать денотатами предложений, что представляется правомерным, поскольку ситуации — это не свойства и не действия предметов, а особые “предметы” — “кванты жизни”. Ситуация, как определяет ее В.Г.Гак, есть “результат координации субстанций”. Ситуации создаются такими внешними свойствами явлений, как их общность в пространстве и во времени. Под денотатом же В.Г.Гак подразумевает “экстралингвистический предмет”.
Ч.У.Моррис разграничил термины “денотат” и “десигнат”. “Когда объект референции реально существует, этот объект является денотатом”, — писал он, — а имя “обозначает” этот объект. “Десигнат”, по Моррису, это “класс объектов, к которым применим знак”. По отношению к знаку десигнат является означаемым. В терминологии Р.Карнапа десигнату соответствует экстенсионал, в терминологии У.Лабова — “референциальный индекс”. Как считает Моррис, у каждого актуального знака есть десигнат, но не у каждого — денотат, то есть объективно существующий предмет. Между тем ни денотат, ни десигнат вне семиозиса не существуют.
Как отмечает Г.Е.Крейдлин, существование класса, “его нахождение в некотором пространстве” предполагается в таксономических предложениях. При этом само пространство может, по его мнению, интерпретироваться по-разному. Наше понимание денотата опирается на те понимания, которые сформировались в науке. Однако ни одно из них в отдельности не может быть признано удовлетворительным.
В определении денотата мы исходим из следующих положений:
1) Не всякий экстралингвистический предмет связан с денотатом, а только тот, у которого есть имя (субстантив).
2) Денотатом является не отдельно существующий в конкретном пространстве и времени предмет, а класс предметов (множество). Общие свойства этих предметов отражаются в дифференциальных признаках понятия, которые структурируют сигнификат.
3) Денотат не есть явление материального мира*, а проекция этого явления в сознание, поскольку классы объектов существуют только в идеальном пространстве сознания; денотат — представление коллективного языкового сознания о единичных явлениях материального мира, схваченных мыслью (именем) как нечто единое и целостное, поэтому денотат имени — это не существующий в природе “объект вообще”. Пространство “объектов вообще” (виртуальных объектов) — сознание.
4) Через денотат происходит идентификация референта в конкретном речевом акте.
5) Не за всеми знаменательными именами стоит определенный денотат, но все имеют десигнат — означаемое имени. Дискурсивное представление десигната в виде релевантных признаков является сигнификатом понятия.
6) Все знаменательные имена имеют отношение к денотату (классу объектов материальной действительности), однако структурируется это отношение в разных типах слов по-разному в зависимости от их семиологического статуса. Для предметных имен денотат парадигматичен (заключен в самом имени), для признаковых он синтагматичен, поскольку они его предикаты.
Примечательно, что У.Лабов относит прилагательное типа SMALL небольшой к числу прилагательных, “не имеющих четких денотатов”. У этого прилагательного денотат действительно нечеткий, поскольку не известно, свойством какого класса объектов является это параметрическое прилагательное: небольшой — всякий объект, параметры которого меньше стандарта, существующего для того или иного класса объектов. Прилагательное сильный — это тоже прилагательное с нечетким денотатом, но не в том смысле, что размыты границы, очерчивающие данное свойство, а в том, что размыты границы явлений, которые могут быть им охарактеризованы. Денотатом этого имени является целый класс денотатов, имена которых могут принимать прилагательное сильный в качестве предиката.
Именно в этом случае работает термин Р. Карнапа “экстенсионал”. Экстенсионал прилагательного сильный состоит из денотатов имен дождь, снег, человек и под., тогда как экстенсионал прилагательного проливной равен одному денотату — тому, что заключен в понятии дождь. Так что экстенсионал этого признакового слова четко очерчен. Не менее четко очерчены денотаты экстенсионала глагола типа вспорхнуть (птица, бабочка), еще четче — односубъектного глагола кудахтать и подобных ему.
Денотатами экстенсионала прилагательного белый является, таким образом, не цвет, а совокупность предметов материальной субстанции (тел), к именам которых оно приложимо как предикат (или атрибут): снег, молоко, бумага, скорлупа и т.д. Цвет, который означается этим прилагательным, является десигнатом имени.
Подводя итог рассмотрению проблемы денотата, можем сделать вывод: денотат — типизированное представление о классе (множестве) элементов материальной действительности, выступающих как нечто единое и целостное под определенным именем. Само это представление (денотат) — предмет гипотетический, существующий в пространстве сознания. Границы референции денотативного субстантива очерчиваются соответствием свойств конкретного предмета существенным свойствам предмета-класса, отраженным в признаках сигнификата этого субстатива. Границы референции неденотативного субстантива (сигнификативного) устанавливаются достаточно произвольно, но в рамках фиксируемой в языковом сознании социума амплитуды колебания смысла этого субстантива.
Денотатом множества субстантивов является человек, например, мысль, интеллект, счастье. Десигнат этих субстантивов в одном случае — свойство человека, его способность (мысль, интеллект), в другом — сложное психическое состояние (счастье). Хотя такое узкое понимание денотата и не является распространенным, оно, во-первых, объясняет, почему имена типа мысль называются предикатными (свободные синтаксические валентности проявляют их глубинную акцидентальность, признаковость), а во-вторых, приводит в логическое согласование термины “денотат” и “класс”, активные в современном метаязыке. Кроме того, предложенное понимание имеет поддержку в лице авторитетных исследователей. В частности, И.Б.Шатуновский пишет: “Говоря о референции предикатных слов, мы имеем в виду тот бесспорный факт, что они имеют экстенсионал — класс объектов (действительности), обладающих признаком, отраженным в значении предиката”. То, что в действительном мире соответствует денотату (отраженному в сознании классу явлений), может быть обозначено уже известным в науке термином “зона референции” имени.
Все сказанное о денотате позволяет вернуться к интересующим нас словам личность, народ, интеллект и еще раз после сделанного отступления подчеркнуть, что они денотативно тождественны имени человек. Естественно при этом, что десигнаты этих четырех имен различны. 
Относительно имени интеллект следует сделать одно замечание. Имя интеллект денотативно тождественно имени человек, поскольку обозначает свойство, а не класс. Сигнификативно они различаются, так как различаются их десигнаты. При этом мы не углубляем содержание имени интеллект до существующего в современной науке понимания его как космической субстанции, а ограничиваемся обыденным представлением, отраженным в словарях.
Предлагаемое логикой выделение понятий по объему никак не может быть принято лингвистикой: словосочетание "человек, знающий все европейские языки и не знающий русского" рассматривается в логике как понятие с "нулевым объемом", как "пустое". Между тем с точки зрения лингвистической вполне логическая линейная последовательность "человек, знающий все европейские языки" не понятие, поскольку отсутствует воспроизводимая единица (слово), сворачивающая эту синтагму. Понятие же "человек, знающий много языков" в русском языке существует, потому что есть слово, вмещающее это содержание, — полиглот.
Интересна точка зрения логика Г.И.Челпанова. Абстрактными терминами, как он их называет, ученый считает имена, сопряженные с понятиями двух видов. К первому виду он относит такие имена, "которые служат для обозначения качеств или свойств, состояний, действий вещей. Они обозначают качества, которые рассматриваются сами по себе, без вещей, вне пространства и времени". 
Для понятий, сформированных о тех вещах, которые не являются предметом чувственного восприятия (вселенная, тысячеугольник, человечество), он предлагает название "понятия, лишенные наглядности". Однако предлагаемая Г.И.Челпановым схема разбиения имен понятий на классы не может служить образцом по причине несоответствия структуры содержания понятия рубрике, куда оно помещено. Г.И.Челпанов под конкретные понятия подводит такие "лишенные наглядности" вещи, как "состояния сознания, если мы рассматриваем их имеющими определенное существование". В один ряд конкретных понятий включаются пламя, дом, что вполне оправдано предлагаемым основанием, сражение, квадрат, что уже не столь логично, и страх, что вовсе не логично, ибо в понятии страх вряд ли есть "наглядность" в том значении, которое предлагается Г.И.Челпановым. Между тем попытка отмежевать от абстрактных имен имена эмоциональных состояний, а также отвлеченные имена не может не вызывать поддержки.
Кроме того, когда Г.И.Челпанов рассуждает о понятии, то имеет в виду научное сознание, противостоящее в его концепции "популярному": "в то время как общие представления у различных лиц различны, понятия у всех людей должны быть одинаковы". Модальность долженствования, необходимости, присущая его высказыванию, должна быть заменена модальностью вероятности.
Понятия, "лишенные наглядности", представляющие платоновский умопостигаемый, интеллигибельный мир, могут противопоставляться, с одной стороны, понятиям конкретным, в которых эта наглядность присутствует непосредственно в виде чувственного образа вещи (караван), а с другой стороны, отвлеченным, в которых наглядность опосредована отнесением какого-либо свойства или действия к его носителю, воспринимаемому индивидуальным сознанием как стандартный референт (белизна — снега, а не ромашки, бег — человека, лошади, но не кошки). Однако это только одна из возможностей разбиения. Особую ценность представляют попытки провести демаркационные линии внутри такого неоднородного класса, каким являются абстрактные субстантивы. 
Лейбниц предложил выделять два вида абстрактных понятий — логические абстрактные термины и реальные абстрактные термины: "Реальные — это лишь сущности и части сущностей, либо акциденции, т.е. то, что прибавляется к субстанции. Логические абстрактные термины — это превращенные в термины предикации" (полные номинализации? — Л.Ч.). Предлагаемое разделение показывает, что явления, обобщенные одним термином "абстрактное понятие", давно признаются неоднородными.
Анализ любого объекта действительности (и термина в том числе) предполагает отграничение его от других объектов, “оконтуривание” и оформление как предмета мысли. Для этого, как известно, необходимы параметры — признаки, присущие данному предмету (или интенциональному объекту) и отсутствующие у других предметов, смежных с ним. 
“Философский энциклопедический словарь” (ФЭС) термином "абстрактное" характеризует знание и определяет его как "менее содержательное" в сравнении с конкретным. Специфическая ментальная деятельность, порождающая это знание, обозначена термином "абстракция": “формирование образов (представлений, понятий, суждений) посредством отвлечения и пополнения” (ФЭС). “Лингвистический энциклопедический словарь”* содержит терминологию иной научной сферы, где термин "абстрактный" сужает экстенсионал термина "слово" (или "существительное"): "абстрактные слова, т.е. слова с обобщенным значением", противопоставлены классу слов со значением "предметным, "вещественным" (ЛЭС, 258). Семантическая общность дефиниций этих двух словарей представлена в параметрах “отвлечение” и “обобщение”. При этом словарная статья в ФЭС описывает процесс научного абстрагирования. Если же особенности этого процесса спроецировать на обыденное мышление, то "абстракцию" можно видеть везде, где есть отвлечение свойств, состояний от их носителя или действий от их производителя.
“Лингвистический энциклопедический словарь”, современный базовый источник лингвистической информации, претендующий на то, чтобы “дать систематизированный свод знаний о человеческом языке и языкознании как науке” с позиций отечественной “современной концепции языка”, как значится в предисловии, действительно дает большую информацию к размышлению по интересующей нас проблеме. Если попытаться свести воедино классификации субстантива, представленные в словаре и отражающие взгляды наших ведущих специалистов в области семантики, прагматики и других сфер языкознания, то получится достаточно противоречивая картина.
А.М.Кузнецов, автор словарной статьи “Лексика”, определяет абстрактные слова как “слова с обобщенным значением”, а конкретные — как “слова с предметным, вещественным значением” (ЛЭС, 258). Как “имена естественных родов, реалий, их частей” определяет конкретные существительные автор статьи “Метафора” Н.Д.Арутюнова (ЛЭС, 296).
В.Н.Телия относит такие конкретные существительные, как имена “естественных родов” (предметов и живых существ) и имена артефактов, отображающие “субстанциональный чувственно ощутимый образ обозначаемого”: куст, забор, песок, соцветие, — к идентифицирующей лексике, а имена, способные к предикатной функции и “называющие субстанциональные или отвлеченные от субстанции свойства — признаки, качества, состояния, процессы”: объемный, значительный, худеть, скучать, строить, творить, а также “имена абстрактных понятий, конструируемых человеком”: совесть, истина, надежда — к признаковой, “сообщающей о свойствах субстанции” (ЛЭС, 336). 
Классификация полнозначных слов, которую предлагает В.Н.Телия, в полном виде выглядит так: идентифицирующая лексика, включающая уже названные классы, противопоставлена признаковой (предикатной), включающей как собственно признаковые имена (прилагательные, глаголы, наречия), так и абстрактные существительные. Характерная черта признаковых имен — их семантическая валентность. Между этими двумя типами имен (именами предметов и именами признаков, предикатов) располагаются имена лиц по функциональному и релятивному признаку (учитель, брат), общие имена (человек, вещь), а также имена результатов процессов и состояний (открытие, разруха, землетрясение).
Таким образом, абстрактный субстантив (совесть), отнесенный к признаковой, предикатной лексике, противостоит и таким субстантивам, как вещь, человек, с одной стороны, и таким, как открытие, — с другой. Главное наше возражение сводится к тому, что само понятие “валентность” не является терминологически строго очерченным, так как допускает различные трактовки в зависимости от принимаемой концепции исследователя. Все имена в языке обладают парадигматической и синтагматической силой притяжения. Широкое понимание “валентности“ как необходимого выражения в языке “реальных вещественных связей”, присущих всем элементам языка, взятого в его динамике, то есть как способности всех полнозначных слов к семантически мотивированной горизонтальной сочетаемости, оформляемой строевыми элементами (служебными словами), а также признание за зависимым словом так называемой “пассивной валентности” снижают эффективность применения этого понятия в качестве критерия отграничения признаковых слов от слов других типов.
Помимо этого возражения может быть еще одно: все имена в какой-то степени “сконструированы” (в данном случае не важно — Богом или Адамом). Они самые первые необходимые человеку артефакты, поэтому и это свойство не может быть признано классификационно релевантным. Единственно, что объективно отличает конкретный субстантив от абстрактного и о чем уже говорилось, — это “чувственно ощутимый образ обозначаемого”, инвариантный в своих контурах для среднестатистического носителя языка. Однако считается некорректным противопоставление конкретного и абстрактного как “чувственного” и “понятийного” (Д.И.Руденко). “Языковую семантику характеризует, — как справедливо считает Д.И.Руденко, — тесная связь чувственного и рационального”. Как представляется, речь в этом случае идет о вещах разных, но пересекающихся. И материальное, и идеальное представлены как предметы мысли только в слове, постольку и конкретное, и абстрактное понятийно, идеально. Д.И.Руденко разграничивает прототипы конкретных и абстрактных имен как предметы соответственно “онтологические” и “гносеологические” (ср.: разграничение res extensa (протяженная субстанция) и res cogitans (мыслящая субстанция) в концепции Декарта). А поскольку в основе всего рационального лежит чувственное, ибо только через чувство, порождаемое ощущением и обусловленное восприятием, человек связан с окружающим миром, то и конкретное, и абстрактное “чувственны”, но по-разному. Предваряя последующие рассуждения, можно сказать, что “наглядность” конкретного имени парадигматична, а “наглядность” абстрактного синтагматична. 
Субстантивы типа человек, революция, жилище, бег, белизна, заболеваемость Ю.С.Степанов относит к общим именам (ЛЭС, 384), а имена абстрактные считает нереферентными, неденотативными (ЛЭС, 438). Но общие имена, как справедливо полагает Е.В.Падучева, в языке виртуальном “сами по себе референции не имеют”. Относить термин “референция” к субстантиву, к именной группе представляется корректным только в том случае, если эти единицы актуализованы в высказывании, то есть обращены к реальному миру, что и предлагает Е.В.Падучева. Однако реальный мир, как мы пытались показать выше, не ограничивается только видимым, эмпирически постигаемым миром. 
Если посмотреть после сделанного комментария на приведенные Ю.С.Степановым примеры, то совершенно очевидно, что общие имена могут быть и абстрактными, и конкретными, и признаковыми, и событийными. Реляционные имена способны к предикации, а об отношении субстантива к референции добавить к уже сказанному можно только следующее: все зависит от того, как широко понимать референцию. Если вслед за Дж.Лайонзом считать, что “референция предполагает существование”, то неизбежен вывод, что за пределами языка и у конкретного имени, и у абстрактного есть сущности, с которыми они соотносятся. Только статус этих сущностей разный, потому что различны плоскости (сферы, слои) их обитания. Если же под термином “референция” понимать только отнесение имени к явлениям материального мира, то нереферентных имен окажется в языке много больше, нежели референтных, а нереферентных высказываний — еще больше. Трудно, однако, себе представить (да и нужно ли представлять?), что может быть в языке много слов “ни к чему” и высказываний “ни о чем”.
Для В.М.Живова “определяющим признаком служит наличие в классе существительных обозначений конкретных предметов, лиц, животных и т. д., то есть слов... по своему понятийному содержанию выступающих прежде всего как объект (или актант) предикации”, а им может быть как “тело, так и вещь бестелесная” (ЛЭС, 500). Абстрактные имена, называемые в этой словарной статье еще и отвлеченными, не противопоставлены никаким другим, кроме собственных и конкретных, что вполне естественно для традиционного грамматического описания. Как видим, словарные статьи ЛЭС содержат недостаточно хорошо соотнесенную между собою информацию по рассматриваемой проблеме, что обусловлено сложностью лингвистического объекта и порождаемой ею интерпретативностью этого объекта.
В работе “Предложение и его смысл” Н.Д.Арутюнова проводит общее разбиение всех субстантивов на три больших класса: это имена лица/не-лица и имена конкретно-предметного и абстрактно-событийного значения. Она проводит такое разграничение исходя из синтаксических возможностей имени, в частности из степени его синтаксической свободы, и делает вывод, что “чем более предметно значение существительного, тем затруднительней для него непосредственное включение в систему форм предложения”. Однако классификация, пригодная для синтаксических построений, оказывается противоречивой с семасиологической точки зрения.
Картина знаков, как она представлена в концепции Н.Д.Арутюновой, выглядит так: выделяются имена темпоральные (время, утро), сонантные (шум, треск), пространственные, куда входят имена естественных объектов (море, горы), событийные (беда, крах, суматоха, дождь, потеха, суета, танцы).
Что касается слов крах, беда и потеха, то они, хотя и мыслятся как локализованные во времени, обозначают не столько событие, сколько его понимание — отношение и оценку, поэтому одно и то же положение дел разными наблюдателями может квалифицироваться по-разному (и как крах, и как беда).
Имена суматоха и суета обозначают не столько событие, сколько состояние многих людей или одного человека в определенной ситуации, наблюдаемой со стороны: суматоха — многих лиц, суета — и многих, и одного. При этом наблюдатель, даже если он находится вместе со всеми, в “гуще события”, отстраняется от него. И это отстранение закодировано в рассматриваемых именах. Говорящий их не присваивает. Если же все-таки он скажет Моя суета, это будет не собственное слово, а чужое, не повторная, а “повторенная” номинация, точнее, предикация. Сказанного, очевидно, достаточно, чтобы признать расплывчатость и неопределенность термина “событийная лексика” или нетерминологичность сочетания. При этом, повторяем, для синтаксических нужд введение такого термина оправдывается тем, что объясняет источник полипредикативности простого предложения (ср.: Дождь не помешал нам выйти из дома и Шкаф не помешал нам подойти к окну).
Едва ли можно сводить абстрактные субстантивы к “событийным именам”, представляющим собой особый пласт имен, которые выделяются по такому существенному основанию, как отношение чего-либо ко времени: это процессы, действия, ситуации, изменения, положения дел (гроза, карнавал, отъезд). Т.М.Николаева предпочитает термину “событие” термин “ситуация”, родовой по отношению к первому, позволяющий охватывать более широкий круг лингвистических явлений (например, генерализованные высказывания). Из простого сопоставления фактов следует, что не все абстрактные субстантивы — имена событийные (долг) и не все событийные — абстрактные (поездка), но, бесспорно, что есть несобытийные абстрактные имена, за которыми стоят ситуации: слово долг абстрактное, но не событийное, а ситуацию обозначает. Его безразличность к такому параметру, как объективное время, выражается в невозможности обратить к нему собственно временные вопросы “когда?” и “как долго?” Слово совесть абстрактное, но оно не имя ситуации, а имя вневременного свойства человека. Слово же мир (мiръ), будучи абстрактным, не имеет отношения ни к именам ситуаций, ни к событийным, ни к признаковым. Это имя идеальной субстанции, по-особому преломляющей субстанцию материальную.
Ч.Филлмор считает, что абстракции — это и не имена вещей и не простые предикаты или предикации: "они имена сложных ситуаций". Что за этим стоит? По крайней мере то, что в мире вещей абстрактному имени соответствует определенное положение дел. В чем особенность ситуации?
Имена ситуаций действительно обладают известной сложностью, проистекающей из "сложенности" — отражения соединенных в одном пространстве таксономически разнородных вещей. Метонимический способ объединения компонентов ситуации и состоит в том, что общим у этих разнородных элементов оказывается чисто внешнее для них свойство — общность пространства.
Имя ситуации будет ассоциироваться в сознании разных людей с разными ее компонентами, вызывая разные представления. Однако не все имена ситуаций абстрактные. Слово процессия Локк рассматривает как имя “идеи сложного модуса" и приводит в качестве демонстрации способности разума свободно (произвольно) соединять в одну отвлеченную идею вещи, ничем не связанные, и “рассматривать несколько соединенных вместе идей как одну идею, и не только как они соединены во внешних объектах”. Однако если такие имена, как человек и вселенная, относимые Локком к именам сложных идей единичной и собирательной субстанции, и лицемерие, ложь, обязанности, красота, относимые им к сложным идеям смешанных модусов, являются действительно абстрактными, то такое имя ситуации, как процессия, не представляется абстрактным в отличие, например, от слова мероприятие.
За словом процессия стоит идея "ясная" (есть наглядность) и "отчетливая" (можно дать определение). Семантически релевантные признаки слова процессия чувственно воспринимаемы, наглядны, что и позволяет его считать конкретным. Так что имя ситуации может вмещать “сложную идею”, и тогда оно абстрактное, а может вмещать совокупность простых идей, прототипы которых наглядны, и тогда оно конкретное. Поэтому предложение Ч.Филлмора считать АИ именами ситуаций снова требует дополнительного уточнения: ситуаций какого типа?
В основе разделения абстрактного и конкретного субстантивов лежит уже упоминавшееся выше тривиальное основание, а именно: тип обобщаемых объектов. Это основание не является достаточным, что уже давно увидели такие исследователи, как Н.Д.Арутюнова и В.Н.Телия, разработавшие функциональную классификацию имен, полюсами которой оказались имена естественных родов и качественные имена, “приспособленные к предицированию”.
Н.Д.Арутюнова в афористической форме выразила существенное, по ее мнению, различие между именами-идентификаторами и именами-предикатами: “Идентифицирующие слова отражают и классифицируют то, что "существует в мире". Они как бы замещают мир в сообщениях о нем. Предикатные слова выражают то, что мы "думаем о мире"”. Пресуппозицией такого разграничения является, во-первых, представление о мире только как о континууме материальной субстанции с ее эмпирически постигаемыми свойствами, которой действительный мир не ограничивается, а во-вторых, сведение функционально-семантической характеристики слова думать к его синтаксической роли — быть предикатом, что провоцирует инверсию, вскрывающую некоторую тавтологичность мысли Н.Д.Арутюновой: “То, что мы думаем о мире, выражается предикатом”.
Исходя из предложенного функционального разграничения, как объяснить, что бежать, резать — предикаты? Они вводят в сообщение информацию не о том, что субъект речи думает, а о том, что он видит. И видит он в этом случае физическое действие, являющееся акциональным признаком фиксированного в пространстве и во времени тела (одним из возможных модусов его существования). Кроме того, если учесть, что “семантический эталон предикатов”, как считает Н.Д.Арутюнова, — это качественные прилагательные и качественные имена, а “стандарт идентифицирующих слов — имена собственные”, то эталонным сообщением, где явлено наше “думание”, размышление о мире, следует считать “Иван — дурак/умник”(при пессимистическом или оптимистическом взгляде на мир). Между этими полюсными типами имен существуют такие, которые невозможно охарактеризовать исходя из теории функциональных типов лексических значений (мiръ, время, жизнь).
Что же касается таких важных выделенных Н.Д.Арутюновой характеристик классических предикатов, как “тенденция к отрыву от денотата” (в чем и состоит их абстрактность), а также “стремление к элементарности”, “особый характер синонимии”, “наличие “субъективно-оценочных коннотаций” и “объективность”, социальность вызываемого представления при известной вольности, субъективности, индивидуальном варьировании употребления”, то каждая из них заслуживает самого серьезного внимания и будет рассмотрена ниже по порядку в соответствующих разделах работы.
Разделение субстантивов на конкретные (имена отдельно взятой вещи, реалии) и абстрактные (имя не соответствует какой-то отдельно взятой вещи), проводимое по основанию "наглядность" образца, прообраза, стоящего за именем, то есть по наличию у имени референта, узко понимаемого как нечто материальное и имеющее экзистенцию (пространственно-временную локализацию), сводится, как уже говорилось, к признанию реально существующим только видимого, доступного пяти чувствам явления, которое представлено в сознании в виде некоего прообраза. Предполагается при этом, что идеальное нереально.
Дж. Лайонз отмечал: “Было бы тщетно настаивать на том, что все лексические единицы должны с чем-то соотноситься, если при этом иметь в виду, что в определенных случаях нельзя выдвинуть никаких других доказательств существования этого "чего-то", кроме самого факта наличия некоторой лексической единицы, соотносящейся с этим "что-то"”. Если это “что-то”, с чем соотносится имя конкретное, имеет онтологический статус вещи, тела (resp. существует в действительном мире как телесная субстанция, онтологический предмет, имеющий пространственную и временную локализацию), то “что-то” абстрактного имени — бестелесная субстанция, сложно соотносящаяся с материальным миром и имеющая в мире действительном онтологический статус идеи.
Признать, что за абстрактным именем ничего из мира реального не стоит, отказываются такие философы, которые на изучение логики соотношения бытия и мышления направили всю энергию своего ума. Б.Рассел писал: “Предположение, что пространство и время существуют только в моем уме, меня душило: я любил звездное небо даже больше, чем моральный закон, и Кантовы взгляды, по которым выходило, что моя любовь лишь субъективная фикция, были для меня невыносимы”. Подобных взглядов придерживался и Ф. де Соссюр, считавший, что “абстракции все же чему-то соответствуют”, а имена, которые давал Адам (дерево, камень, корова), признавал самым “вещественным, что есть в семиологии” и называл их “ономастикон”.
В этой совокупности определений абстрактного имени можно увидеть два различающихся подхода, уходящих в глубь веков. Кстати сказать, и споры о том, референтно ли абстрактное имя, если референцию понимать узко, ведут туда же. Так, Локк считал, что "имена простых идей и субстанций указывают на реальное существование"*, тогда как имена “смешанных модусов замыкаются в самих идеях, находятся в уме и не ведут мысли дальше (ума. — Л.Ч.)”. Первообразы простых идей, по Локку, существуют в реальности, тогда как первообразы "смешанных модусов" следует искать только в уме, поскольку они продукт разума. “Когда мы говорим о справедливости или благодарности, мы не воображаем себе никакой существующей вещи, которую бы мы постигли". Продолжая эти идеи Локка, Н.Д.Арутюнова пишет, что “проблема их (абстрактных сущностей) отождествления осложняется отсутствием у этих сущностей независимого от языкового обозначения бытия”. С этим можно согласиться лишь отчасти. Действительно нет абстрактной сущности, если нет слова, ее воплощающего. Однако проблема воплощения сущности (гносеология) и проблема связи воплощенной сущности с бытием (онтология) представляются разными, хотя и связанными между собой. Если сущность воплощена, то она сложным образом преломляет внеязыковую действительность.
Против номинализма Локка выступил Лейбниц. Главное возражение Лейбница Локку состоит в опровержении именно этого положения. В диалоге Филалета и Теофила мысли Локка высказывает Филалет. Иногда идет прямая цитация Локка. Лейбниц (Теофил) считает, что образцы и имени лошадь, и имени справедливость одинаково присущи миру. "Духовные качества, — пишет Лейбниц, — не менее реальны, чем телесные. Конечно, справедливости не видят так, как видят лошадь. Но... она также содержится в действиях, как прямота и кривизна в движении, независимо от того, обращают на нее внимание или нет". Римские юристы, пишет Лейбниц, "эти смешанные модусы, или нравственные сущности, называли бестелесными вещами". Кстати, человеческий ум Декарт так и называл — "бестелесная вещь”.
Рассматриваемую проблему можно решить диалектически. Все в абстрактном имени определяется ”отстоянием” его “прототипа” от телесного (ощущаемого, зримого, наблюдаемого, фиксированного в пространстве и времени) мира. Такое же отстояние есть и в конкретных сущностях, только оно менее очевидно. Если лошадь (ее видят и “понимают” одинаково), как пишет Б.Парти, — “сильно обращенное к "реальному миру" содержание”, то толпа (ее можно видеть, но понимать по-разному) — уже менее обращенное, тоска (ее нельзя видеть, но чувствуют ее одинаково) — еще менее, человечество (его нельзя ни видеть, ни чувствовать, но понимают его одинаково) уже далеко отстоит от материального мира, материя же отстоит так далеко, что ее и понимать одинаково нельзя, если вообще можно понимать. Что же касается научных сущностей, то, как пишет Б.В.Раушенбах, “в теоретической физике есть законы, которые невозможно себе представить, их можно только сформулировать”.
Антиноминалистская позиция Лейбница вписывается как одна из возможных в давний спор об универсалиях (номинализм, реализм и концептуализм). Однако, как уже было сказано, предлагаемые решения этого спора немного дают лингвистике, поскольку и признание общих понятий до вещей, в вещах, помимо вещей не позволяет разграничить предметы, действительно не существующие вне слов, и предметы, онтологически не зависимые от сознания, поскольку такой предмет, как, например, "дерево-вообще", отсутствующий в мире предметов, в реальном материальном мире, присутствует в мире действительном — в имени дерево, то есть в реальном идеально-материальном мире. А то, что язык — особый, материально-идеальный мир, открыто давно. К.С.Аксаков писал: “Слово стоит как посредник на рубеже двух миров, одухотворяя природу и воплощая мысль”. При этом мир внешний в слове отражен, а мир внутренний выражен. И оба действительных мира для сознания одинаково реальны, поскольку материальный мир генерализирован в слове, а идеальный словом рассечен, дискретизирован. Но и тот и другой в слове “упакованы”.
Не был последовательным в своих взглядах Декарт, провозгласивший ratio инструментом получения истинного знания. С одной стороны, общие понятия он считал рожденными исключительно "способностью мышления" и не соглашался с одним из своих оппонентов Хендриком Деруа, утверждавшим, что "все общие понятия, запечатленные в уме, коренятся в наблюдении над вещами или в традиции". С другой стороны, он критиковал тех, "кто думает, что в мире есть только то, к чему можно прикоснуться" .
Приведенный материал свидетельствует а) об отсутствии в философии и лингвистике единого критерия противопоставления абстрактного и конкретного понятий и имен и б) о стремлении размышляющих над абстракцией провести демаркационную линию внутри выделяемых абстрактных понятий.
Обобщение рассмотренного материала позволяет сформулировать следующие вопросы: 1) результат обобщения явлений действительности представлен только в абстрактном имени (АИ)?; 2) обобщение, отвлечение и абстракция — это один и тот же тип мыслительной деятельности?; 3) есть ли у АИ некий прототип (или, как говорят Локк, Лейбниц, "первоначальный образец") в действительном мире? и 4) какое место занимает понятие, заключенное в абстрактном имени, в системе понятий языковой личности? Ответы на эти вопросы дают возможность выявить некоторые отличительные черты АИ.
Всякое имя, как известно, обобщает явления действительности. "Я не могу иметь непосредственно представления березы вообще, дерева вообще: таких объектов восприятия в природе не существует", — писал В.Поржезинский. В самом деле, в природе есть только отдельное и единичное, приуроченное к определенному месту и времени, но нет "объекта вообще". Однако эти отсутствующие в реальной действительности объекты составляют ткань действительности идеальной.
Как отмечал А.Ф. Лосев, "чтобы быть светом так-то и так-то определенным, необходимо быть светом вообще". А чтобы стать "светом вообще", надо получить имя. Обобщение дискретных явлений (объектов непосредственного восприятия, феноменов) в имени осуществляется путем отвлечения инвариантных свойств этих явлений от их индивидуальных особенностей. Имя, сопрягаемое с логически инвариантными свойствами, и является именем класса. "Предмет восприятия" (действительный материальный, но еще не ставший реальным) становится "предметом мысли" (действительным, идеальным и реальным), когда ему поставлено в соответствие слово: имя "поднимает вещь, которой оно принадлежит, в сознание", то есть переводит ее из пространства физического в ментальное.
Стихийная таксономия представлена в гипонимах. Но они результат простого*  обобщения единичных явлений на основе редукции их свойств: предметы, вещи "убывают" в понятие. Тем не менее прототип (первоначальный образец) конкретного имени базового уровня лексикона существует в сознании всех представителей данной культуры. Он нагляден, поскольку за ним стоят реальные и чувственно воспринимаемые вещи. След этих вещей остается в памяти в виде эталонного наглядного образа, хотя, как считал Декарт, актуализировать его в сознании не так-то просто. “Для воображения, — отмечал он, — мне требуется некое особое напряжение духа” в отличие от понимания, которое, по его мнению, обеспечивается высшей формой интеллектуальной деятельности — интуицией и осуществляется как бы само собой.
Разумом обобщаются и отдельные свойства материальных, физических предметов: статические — в дескриптивных прилагательных, динамические — в дескриптивных (описательных) глаголах. Обобщение такого рода дает нам тоже конкретные имена, но это имена признаков, а не предметов. 
Термин "конкретное имя" закреплен традицией, как было уже отмечено, за субстантивами. Различие между конкретными именами в узком смысле слова (субстантивами) и конкретными именами признаков состоит в направлении движения обобщающей мысли: субстантив собирает в пучок предметы, составляющие экстенсионал имени на основании общности свойств этих предметов, формирующих в качестве признаков его интенсионал, тогда как признак собирает не материальные предметы, а их имена — субституты предметов в сознании. 
Имя камень, определяемое терминологически как 'естественное неорганическое образование кристаллической структуры', в обыденном сознании обозначает класс предметов, имеющих следующие лингвистически релевантные свойства: 'твердый' (как камень) / 'мягкий' (как воск) — "плотность"; 'тяжелый' (как камень) / 'легкий' (как пух) — "вес". Эти два свойства имеют статус семантических, поскольку они парадигматически значимы. Другие свойства денотата выступают как прагматические, коннотативные, например, “температура”: холодный, как камень или “неподвижность”: лежит, как камень, лежачий камень. 
Признак тяжелый способен собрать вокруг себя такое количество имен явлений, что перечислить их все невозможно: тяжелое все, что имеет вес, который говорящий оценивает как превышающий некоторую норму, задаваемую классом (тяжелая ветка легче легкого бревна).
Что же касается признака твердый, то обозначаемое им чувственно воспринимаемое свойство принадлежит меньшему классу явлений, но все равно не одному, как, например, в случае с прилагательным проливной: твердый — грунт, яблоко, карандаш. В этом дескриптивном прилагательном произошло отделение свойства от его носителей и обобщение этого свойства. Такой путь представляется единственным логически верным для объяснения возникновения "свойства вообще". Но, отделяясь от реальных носителей, становясь отвлеченным, оно не становится абстрактным, поскольку в высказывании не может стать самостоятельным предметом мысли. Так, предложение Белизна слепила глаза (утомляла) воспринимается как аномальное, если не оговорены специальные условия его существования в тексте, например, при повторной номинации, когда тема уже введена в текст. В виде прилагательного признаковое слово должно вернуться "владельцу", тому, что является его денотатом, а в высказывании присутствует как референт — конкретный, если отражено восприятие предмета, или неопределенный, если отражено размышление о нем (Белизна утомляет). Этот факт — нечто само собой разумеющееся, поскольку “свойства детерминируются через указание на их носителя, то есть на предмет”.
Таким образом, ни "обобщенное значение", ни "отвлечение" от индивидуальных, несущественных особенностей явления, стоящего за словом, не составляют специфики АИ: обобщение присутствует и в имени конкретном (вертикальная ось ментальной деятельности), а отвлечение создает синтаксические дериваты — деадъективы и девербативы (горизонтальная ось).
Традиционная дублетность терминов "абстрактный" — "отвлеченный" требует к себе особого внимания. Латинский глагол abs-traho, -xi, -ctum, -ere многозначный. Его русский эквивалент "отвлекать, отвлечение" соответствует лишь одному из его значений. Так уж повелось в лексикографической практике, отражающей состояние научной мысли на определенном этапе ее развития, не вдаваться в семантические подробности этих двух единиц метаязыка, не вникать в понятия. Не вникают ни философские словари, ни лингвистические, ни энциклопедические.
К рассмотрению латинского глагола побуждает нас вернуться не столько любовь к этимологии, сколько сложившаяся практика объединения под одним термином "абстрактное имя" таких слов, как белизна, пение, с одной стороны, и власть, жизнь, пространство, время, интеллект — с другой. Такой фундаментальный лингвистический труд, как “Русская грамматика”, дает рассматриваемые термины как дублеты: “отвлеченные (абстрактные) существительные”. По сути дела, говорит об отвлеченном имени, а не об абстрактном Ч.Пирс: абстракция, по его мнению, обозначает процедуру, посредством которой “несамостоятельные элементы мысли превращаются в независимую субстанцию, как при грамматическом изменении прилагательного в абстрактные существительные”.
Против объединения терминов и стоящих за ними явлений есть возражение, поскольку сами явления (слова) оказываются результатом разных видов ментальной деятельности. В первом случае мы действительно имеем дело с отвлечением, то есть с возведением признакового слова в такую форму, которая позволяет ему занять в предложении позицию субъекта, а не предиката и делает уже не столь обязательной его связь с именем того предмета, который входит в экстенсионал прилагательного белый или глагола петь (белизна снега, пение птиц).
Полную номинализацию (а это отглагольные и отадъективные имена) Н.Д.Арутюнова считает а) именами отвлеченными, или абстрактными, что в ее концепции тождественно, и б) пропозитивными в одном из тех пониманий, которые она вкладывает в этот термин, а именно: “пропозитивная семантика базируется на функции предиката” и “пропозитивное значение... вырисовывается как значение атрибута (в самом широком понимании этого термина)”. Однако связь между такими параметрами имени, как абстрактность и пропозитивность, неоднозначна. Вопрос об их соотношении поставила Н.Д.Арутюнова: “все ли абстрактные имена входят в область пропозитивной семантики?” Ответ на этот вопрос она дала отрицательный. Но бесспорно одно: синтаксические дериваты — девербативы и деадъективы (а это и есть отвлеченные имена) — пропозитивны.
Свойство в отвлеченном имени освобождается от его конкретного носителя, а действие от его исполнителя, однако субъектную валентность имя сохраняет. Отвлеченные имена подобного рода остаются синтаксическими дериватами соответствующих производящих и в тексте используются, как правило, в составе именной группы при повторной номинации (анафорически или дейктически). Но возникает вопрос: а всякий ли синтаксический дериват является синтаксическим дериватом в чистом виде?
Говоря о соотношении категорий глагола и отглагольного существительного, В.В.Виноградов считал, что в этой сфере много нерешенных проблем, а вся система “живых семантико-морфологических соотношений” мало изучена. Он, в частности, полагал, что глагольный вид в существительных на -ние не сохраняется, так как, по его мнению, “само значение процесса, даже предполагающего ту или иную степень длительности, еще далеко от соотносительных, коррелятивных видовых значений глагола”. Тем не менее семантические различия таких кодериватов, как, например, падение и падание, признавал бесспорными и эксплицировал их.
Подробное обсуждение этой важной темы с привлечением собственного материала и его анализа выходит за рамки поставленных в работе задач. Хотя рассматриваемая тема и привлекает к себе внимание исследователей, тем не менее вопрос о том, какие модификации категориальных значений глагола в девербативе не препятствуют рассмотрению последнего как результата чистой транспозиции, а также о том, как широки ее пределы, требует серьезного теоретического обоснования. Видятся два пути: либо сузить сигнификат терминов “транспозиция” и “синтаксическая деривация”, либо признать, что класс синтаксических дериватов значительно ́же выделяемого традиционно. 
Логически безупречный выход из той ситуации, когда синтаксический дериват не совсем синтаксический, поскольку есть лексические “приращения”, предлагает Е.С.Кубрякова. Она пишет: “Явления синтаксической деривации последовательнее, вероятно, усматривать не только в тех случаях, когда дериват повторяет лексическое значение мотивирующего слова и когда понятие семантического сдвига связывается с полным на то основанием с изменением синтаксической функции, но и в тех, когда "приращиваемые" значения интерпретируются в грамматических терминах”, то есть через “слова-идентификаторы предельного уровня абстракции” .
Е.С.Кубрякова предлагает считать транспозицию знаков “чистой”, когда “семантическими сдвигами она почти не отягощена”. Становится очевидным, что практическое применение предложенных теоретических положений наталкивается на те трудности, которые скрыты за словом “почти”. Проблема семантического отождествления двух языковых единиц (мотивационной базы и деривата в данном случае) решается в зависимости от общей лингвистической концепции исследователя, а это означает, что “полного единства в разграничении среди словообразовательных типов лексической и синтаксической деривации быть не может”. Например, имя справедливость — дериват имени справедливый. Синтаксический или лексический?
Если соотнести их словарные значения, то по первому из выделяемых значений субстантив — отадъективный синтаксический дериват. Если же проанализировать семантическую структуру и субстантива, и адъектива, то окажется (по крайней мере, с нашей точки зрения), что адъектив моносемантичен, а у субстантива два значения, одно из которых не фиксируется словарями. При этом семантический инвариант субстантива и адъектива формулируется как ‘осуществление чего-либо на законных основаниях’. Словообразовательные отношения между ними можно квалифицировать как синтаксическую деривацию по значению ‘осуществляемый на законных основаниях’. Синтаксический дериват возникает во всех трансформациях предложения в качестве деадъектива: справедливый приговор — справедливость приговора, справедливый судья — справедливость судьи, справедливые отношения — справедливость отношений и вводит пропозицию: Судья вынес справедливый приговор. Справедливость приговора ни у кого не вызывала сомнений. 
Достаточно неповерхностного взгляда на эти пары, чтобы увидеть прагматическое различие производного и производящего: прилагательное всегда относится к характеристике сущего и является оценочным, субстантив же только констатирует, что судья, например, был справедлив, то есть соблюдал закон. Является ли такое содержательное различие достаточным, чтобы опровергнуть утверждение о том, что анализируемые слова находятся в отношениях синтаксической деривации?
Если даже указанным различием пренебречь, то следует признать, что у имени справедливость есть еще одно значение — ‘следование закону как возможность отношений, как их идеал’. Тогда получается, что только с высоты такого идеала существующие в обществе отношения и можно оценивать как справедливые или несправедливые. Другой меры нет. Значит, прагматически не справедливость зависит от справедливый, а, наоборот, что-то может так оцениваться, потому что есть эталон. А мера — это всегда вещь (ср.: локоть, палец — пядь, локоть, рука — сажень). Становится отсюда понятным, почему можно выделять справедливость per se (эталон) и справедливость в вещах. М.К.Мамардашвили принадлежит мысль, что “есть справедливость или добро, существующие в эмпирических фактах, а есть добро и справедливость "сами по себе"”. 
Таким образом, справедливость “эмпирическая” и справедливость “эталонная” разведены по разным плоскостям реальности. И если одно (условно синтаксический дериват) отвлеченное, то другое абстрактное. Исследовать же синтаксические дериваты на предмет выявления их прагматических особенностей — самостоятельная проблема, требующая нетривиальных решений. К сказанному можно добавить еще одно соображение. Рассматривая конструкции ратификация договора парламентом и Парламент ратифицировал договор, Г.А.Золотова пишет: “В каждой из этих конструкций можно видеть номинацию события, но первая составляет собственно наименование события, а вторая — сообщение о событии”. Номинализация есть то, что М.М.Бахтин назвал “аббревиатурой высказывания” (см. выше на с. 21). Но аббревиатура и ее производящая основа соотносятся между собой как разные слова, разные знаки одного и того же. Д.И.Руденко дает номинализации оригинальную трактовку, называя ее разновидностью “сигнификативного дейксиса”.
В словообразовательном аспекте отвлеченные имена — результат отделения акциденции от субстанции через суффиксальное оформление этих акциденций как субстанций, что ставит их формально (морфологически) в один ряд с субстантивами; содержательно (семиотически) они остаются именами признаков — свойствами и действиями; синтаксически они предикаты. Отвлечение признака, то есть обретение им грамматической самостоятельности и относительной независимости в предложении, можно мыслить в горизонтальной плоскости как его отрыв от соседа справа (для прилагательного) и от соседа слева (для глагола). Отвлеченное имя сохраняет свободную валентность на замещение субъектной (а для отглагольного имени — и объектной) позиции, обеспечивающей ему вместе с временной формой глагола конкретно-референтное употребление: пение Пети; Белизна снега ослепляла (этого снега). 
Отвлеченные субстантивы — это отадъективные и отглагольные собственно синтаксические дериваты, сохраняющие семантику производящих. Их было бы логичнее рассматривать как формы соответствующих производящих, а не как самостоятельные слова. Но тогда нелогично называть их “отвлеченными именами”, признавая их самостоятельность. Решение этой проблемы упирается в решение более общих лингвистических вопросов. Признать синтаксические дериваты формой соответствующего слова мешает такой категориальный признак, как частеречная принадлежность слова. Признание его существенным в содержательной структуре слова заставляет видеть в синтаксическом деривате самостоятельную лексическую единицу. И хотя синтаксический дериват гораздо менее семантически самостоятелен по отношению к производящему, чем форма множественного числа по отношению к единственной (за оппозицией числовых форм стоит идея количества, за синтаксическим дериватом — изменившаяся синтаксическая функция), предпочтительнее сохранить традицию, однако только в понимании отвлеченного имени как самостоятельной языковой единицы, а не формы глагольного слова, тем более что эта традиция закреплена лексикографически. Что же касается неразличения абстрактного имени и отвлеченного, то оно представляется неправомерным. Аргументы, которые были приведены, если и не решают проблемы, то, по крайней мере, ставят ее.
Отвлеченные имена пропозитивны в силу сохранения семантики производящего. Но этого параметра недостаточно, чтобы он мог быть маркером всех абстрактных и отвлеченных имен в их противопоставлении конкретным, поскольку среди абстрактных, как уже говорилось, есть как пропозитивные имена (беда, катастрофа), что объединяет их с отвлеченными, так и непропозитивные имена (идеал, причина), что объединяет их с конкретными. Таким образом, следует признать, что пропозитивность не является тем параметром, по которому абстрактное имя можно отделить от отвлеченного, но он релевантен для разграничений внутри абстрактных имен.
Важное наблюдение о специфике отвлеченных имен сделала В.Н.Телия: “Чисто синтаксические транспозиции, сохраняющие за собой пропозитивное значение (имена физических акций, перемещения и отчасти — наблюдаемых социальных акций), почти не образуют несвободных сочетаний, а тем самым не сочетаются со связанными значениями слов”. Это существенная синтаксическая характеристика, составляющая примету класса, имеет причины семантического характера. 
Следует отметить, что абстрактное имя и отвлеченное различаются не только семиотически. Они выделяются по разным основаниям, что делает возможным определение одного и того же имени двумя терминами, например, пение, скольжение — это имена отвлеченные, поскольку они девербативы, являющиеся результатом овеществления, опредмечивания процесса, и они “конкретные”, поскольку в них опредмечен физический (эмпирически воспринимаемый) процесс. Субстантив сомнение по предлагаемым критериям не соответствует термину “имя отвлеченное”, так как не может рассматриваться как девербатив в словообразовательной системе современного русского языка. Напротив, глагол оказывается производным от имени. Этот субстантив абстрактный.
Что касается соотношения производного и производящего в следующих парах, то надо признать, что имена в них — дериваты лексические, а не синтаксические, поскольку имеет место своего рода семантическое рассогласование (или неполное семантическое соответствие): напрягать — каузировать состояние, напряжение — состояние; возвышенное — не находящееся вверху, а внутренне значительное; понять — интеллектуальное состояние, понимание — способность его иметь. Из сказанного следует, что отвлеченное имя, являющееся не синтаксическим, а лексическим дериватом, оказывается абстрактным на той ступени абстракции, которая определяется характером отражаемой этим именем реальности: от отвлеченно-абстрактного до собственно абстрактного. Это не игра в термины, а стремление зафиксировать различия в характере той метасистемы, которая не охватывается дихотомией “абстрактное/конкретное”. 
Сказанное выше не позволяет признать имена абстрактное и отвлеченное одним типом имен. Об этом писал Г.О.Винокур, называя имена типа игра и борьба “глагольными существительными со значением глагольности” в отличие от глагольных имен играние и борение . Это хорошо понимал Р.Якобсон, показывая, как один производящий глагол может дать как отвлеченные, так и “овеществляющие” действия имена: “Суждение... может оперировать названиями либо действующих лиц... (лжец, грешник), либо самих действий (лгать, грешить), и действия могут быть изображены как бы независимыми, отвлеченными (лганье, прегрешенье), даже овеществленными (ложь, грех)”. Если говорить о производных абстрактных именах, то их группа и состоит из овеществленных, а не просто отвлеченных действий, процессов, состояний.
Конкретное имя есть форма обобщения предметов материальной действительности (телесных вещей), форма создания существующего только в сознании класса предметов (“березы вообще”), сохраняющего их чувственный образ. Такая ментальная деятельность может быть названа “простым абстрагированием” (“обобщающе-различающая”, по Е.К.Войшвилло). Отвлеченное имя есть результат отделения акциденции от субстанции — непроцессуального и процессуального свойства от его носителя и категориальное оформление этого свойства в виде субстантива. Семантическая опора отвлеченного имени — его производящее. Абстрактное имя представляет собой высшую форму ментальной деятельности человека, поскольку оно обобщает такие стороны материальной действительности (они могут и противоречить друг другу), которые, хотя и присущи ей, в самой действительности ничем, кроме мысли, не объединены. Как писал Л.С.Выготский, “абстракция и обобщение мысли отличны от абстракции и обобщения вещей. Это не дальнейшее движение в том же направлении и не его завершение, а переход в новый и высший план мысли”. В абстрактном имени представлен иной вид ментальной деятельности, чем в конкретном и отвлеченном.
 3. Специфика абстрактного субстантива
Если говорить о трудности постижения имени, связанной с его сложностью, то именно абстрактный субстантив, а не отвлеченный трудно определим (вряд ли в дискурсе возникнет необходимость в определении, что такое прогулка или проверка), именно за ним стоят "сложные идеи смешанных модусов", о чем уже шла речь выше. Как мы пытались показать, ни один из предлагаемых критериев отграничения абстрактного имени не является самодостаточным. В чем же сложность АИ и с чем связана трудность его определения?
Ответ на этот вопрос сопряжен с ответом на другой, уже ставившийся нами: есть ли что-то в мире действительном, что соответствует АИ? На этот вопрос мы ответили утвердительно. Тогда возникает новый вопрос: каков тот прототип, который есть у АИ в действительном мире, и можно ли, опираясь на характер прототипа, отграничить абстрактное имя от других типов субстантива? Проще говоря, составляют ли абстрактные субстантивы особый лингвистический объект, у которого есть свои формальные приметы, проявляющие глубинные свойства имен этого типа?
У каждого субстантива есть свое означаемое (десигнат) и своя зона референции. Но то, что стоит за абстрактным именем, расположено в иной плоскости действительности, чем то, что стоит за конкретным именем. Если говорить о языке виртуальном, то прототипы всех имен принадлежат языковому сознанию — идеальному действительному миру. Если говорить о дискурсе, то прототип конкретного имени (идея) соотносится с материальным явлением в его пространственно-временной определенности, через актуализацию знака (имеется в виду конкретно референтное употребление имени в “репродуктивном регистре речи”): На столе лежит книга. Абстрактное имя в таком типе текста невозможно по своей природе, так как оно и означает (в языке) и обозначает (в речи) “бестелесные вещи”.
Соединение абстрактного имени с глаголами наблюдения задает особый тип текстового пространства — гипотетическое и помещает наблюдателя в “чрезъестественные” (М.В.Ломоносов) условия (вижу вселенную*), создавая разного рода фигуры речи. Высказывания, подобные Вижу пространство (предмет, вещь) вряд ли возможны по причине их неинформативности; высказывание типа На столе лежит предмет имплицирует незнание говорящего; в высказывании Вижу, совести у тебя нет глагол визуального наблюдения приобретает значение глагола ментального и выражает мнение (умозрительное наблюдение). Сочетание видеть цель вводит либо наблюдаемую ситуацию стрельбы (мишень), либо ненаблюдаемую ментальную ситуацию. Это может быть умозаключение, касающееся либо состояния “Я”-другого: Он не видит перед собой цели, либо (что гораздо чаще) касающееся состояния самого говорящего (интроспекцию): Цели нет передо мною: сердце пусто, празден ум, и томит меня тоскою однозвучный жизни шум (А.С.Пушкин). Потому у глагола видеть и выделяются разные значения, что он способен отражать качественно различающиеся положения дел. Невозможность абстрактного имени в репродуктивном регистре без особого рода импликатур — одно из важных его свойств. 
Десигнат АИ отражает нечто такое, информацию о чем не передаст ни одно из ощущений в отдельности, ни все они в совокупности. Начало абстрактности кроется в необозримости явления в его целостности (войско, армия) либо в невозможности постичь его сущность эмпирически (космос, свобода, цель). Что касается таких экзистенциальных понятий, как счастье, свобода, то мы тогда ощущаем связанный с ними феномен как внутреннее эмоциональное состояние, когда знаем, что эти “вещи” у нас есть. Если понятия, заключенные в именах дерево, стол, дорога, формируются на базе ощущений, то понятия, заключенные в словах счастье, свобода, формируются на базе понимания. И если первые соотносятся с материальным миром непосредственно (имеют в нем “надежную опору”, то вторые дважды, трижды опосредованно). Кстати сказать, имя отвлеченное тоже имеет “надежную опору”, только в виде не материальной вещи, а материально-идеальной, то есть производящего слова. 
Заметим, что в отношении естественных объектов, имена которых входят в класс конкретных субстантивов, вопрос об их сущности не ставится. Их сущность состоит в том, что они "суть", существуют, то есть в их экзистенциальности. Экзистенциальные формы растительного и животного мира представлены бесконечно разнообразно, и это разнообразие схвачено гипонимами и редуцировано гиперонимами. Имя гиперонима в дефиниции гипонима раскрывает его принадлежность к той или иной таксономической категории, например, река, озеро, ручей — ВОДОЕМ. Эта отнесенность обнаруживает инвариантное содержание имен и только косвенно — сущность стоящих за ними объектов, при условии, что понятие "сущность" рассматривается как категория гносеологическая (идея), а не онтологическая (эйдос). Такую сущность Локк назвал номинальной в отличие от реальной, которая вскрывает строение вещи и к которой человек может стремиться, но которой никогда не достигнет, как линии горизонта.
Что касается артефактов, то их сущность сводится к их функции. Внутреннее содержание созданной человеком вещи обнаруживается в предназначении этой вещи (мост — сооружение д л я перехода, переезда через реку, овраг) и достаточно легко эксплицируется в семантическом определении имени. 
Абстрактные имена — это особого рода артефакты: они предметы духовной культуры (если термин “культура” понимать широко), то есть такой информации об опыте социума, которая закодирована не в генах, а в символах. Они духовные предметы, и ими дух измеряет действительность. Особенность отношений между этими предметами и человеком сформулировал А.И.Герцен: “Дух — Протей; он для человека то, что человек понимает под ним и насколько понимает; совсем не понимает — его нет, но нет для человека, а не для человечества”.
Где обитает духовная культура, где ее законное пространство? В коллективном сознании (и бессознательном — подсознании и сверхсознании — как его особых сферах). Именно в силу особенностей идеальной реальности сознания его предметы чаще всех других “принимают” вопрос, направленный на выявление их сущности ("чтойности"): "Что такое жизнь, смерть, справедливость, пространство?" И этот метафизический вопрос — лакмусовая бумажка всех культурно значимых абстрактных имен и их концептов. Поиск ответов на него является источником движения духа, таких его сфер, как мораль, искусство, наука, а в применении к индивидууму — источником его формирования как личности.
Результат перенесения явления из материальной субстанции (внешнего мира) в идеальную (сознание), осуществляемого словом, есть идея этого явления. Однако идея вещи еще не есть ее сущность. Термин "сущность" в данном контексте употребляется онтологически, то есть характеризует явление, а не сознание, точнее, явление, на которое направлено внимание или которое его притягивает. Сознание, имея идею вещи, как мы уже сказали, никогда окончательно не постигнет ее сущности, но будет к ней то приближаться, то от нее отдаляться. Таким образом, “сущность” и “идея” пространственно разведены: сущности предметов (эйдосы) — в вещах, а идеи предметов — в сознании, из чего, в свою очередь, вытекает, что об одной сущности может быть множество идей — форм бытования явления в индивидуальном сознании.
Особенность предметов духовной культуры, очевидно, и состоит в том, что по отношению к отдельной личности они также существуют во внешнем мире (“в воздухе”), в коллективном бессознательном, и сущность этих предметов человек также обретает через идеи-слова, через язык, стоящий на грани двух миров. Как возникают и формируются идеи духовной культуры, отлитые в абстрактные имена? К ответу на этот вопрос мы приближались на всем пространстве предшествующего текста. Сформулируем основные положения.
Мысль о том, что сложные идеи вырастают не из копирования действительности, а из ее творческого преобразования духом (относительно произвольное соединение идей, наблюдение за существующими отношениями, особый ракурс их видения с позиций должного), не может не найти поддержки. Однако не все частные интерпретации этой концепции могут быть безоговорочно приняты.
Проблема произвольности сцепления простых идей в сложные — одна из центральных в философской и лингвистической* концепции Локка. Сложные идеи являются, по Локку, “искусственными образами” (вселенная, войско, толпа), которые разум создает из “очень отдаленных и независимых друг от друга вещей”, чтобы “лучше рассматривать их и рассуждать о них”. Такой взгляд на возникновение сложных идей представляется упрощенным, но их структуру он объясняет. В этой связи необходимо сделать одно отступление.
 Анализ идеи, стоящей за именем мiръ, может представлять собой отдельное самостоятельное исследование, столь богато ее содержание. Именно такого рода слова (и идеи) А.Бергсон назвал “интуициями”: “Многие абстрактные слова вовсе не абстракции, а интуиции, поскольку абстракция предполагает ясно очерченные различия и особого рода внеположенность друг другу понятий или их символов”. О полном переводе интуитивно прозреваемого содержания созерцаемого фрагмента действительности в дискурсивные рассудочные формы не может быть и речи, поскольку “ум тесен, чтобы овладеть собой же”, и в познаваемом объекте всегда есть черта, которая отделяет познанное от непознанного и на данном этапе непознаваемого, аксиоматического. Как писал Ж.Жубер в своих дневниках, “без идеи незримого и недоступного люди не изобрели бы ни музыки, ни живописи”. Слова А.А.Потебни конкретизируют мысль Лейбница: “Имя свидетельствует нам, что внимание многих других покоилось уже на встреченном нами предмете; оно ручается нам за то, что общий разум... по крайней мере пытался уже и этому предмету назначить определенное место в единстве более обширного целого” .
Имя идеи смешанных модусов лишь очерчивает контуры фрагмента нефизической субстанции (ментальной, идеальной), контуры “бестелесного предмета”. Независимо от того, считать ли идеи смешанных модусов (resp. абстрактные имена) вслед за Локком полностью искусственными образованиями, за которыми в действительном мире ничего не стоит, или же признавать вслед за Лейбницем, что эти идеи (и имена) сложным образом преломляют действительность, следует констатировать, что особенность абстрактных имен состоит в обязательности приращенных смыслов в их содержании, не позволяющих представить их семантику как арифметическую сумму простых идей.
В.Ф.Петренко отмечает, что “если значение понимать как дериват действительности, то приращенный смысл, содержащийся в этом деривате, определяет специфику имени, вмещающего это значение”. Приращенный смысл, содержащийся в значении имени может быть разной природы. Одни приращенные смыслы возникают как результат отражения в слове не просто вещей, а особого ракурса их видения, особого к ним отношения. Так, в имени красота заложено восхищение человеком эстетической стороной вещей, их формой и цветом. Другие приращенные смыслы суть результат прозрения во множестве вещей того, что является их глубинным субстанциональным свойством, но что отдельно от них не существует. Имя материя, анализируемое Локком и относимое им к именам идей смешанных модусов, является не чем иным, как именем атрибута. Материя, по Локку, есть тело за вычетом его протяженности и формы. В физическом мире таких тел нет. Материя — это имя сложной идеи, отражающее представления разума о структуре действительного физического мира. Наполняться эта идея может различным содержанием, чему свидетельство история взглядов на структуру мира. Идея материи — своего рода прибор, с помощью которого изучается природный мир. А.Ф.Лосев писал, что “невозможно видеть, слышать, осязать материю как таковую”, ее “можно только мыслить”. Абсолютизируемая материя, понимаемая как нечто самостоятельное, субстанциональное, для А.Ф.Лосева “сущий монстр: безглазое, черное, мертвое, тяжелое чудище, которое, несмотря на свою смерть, все же управляет миром”.
Еще один источник приращенного смысла — это непознанное на данном этапе “нечто” вещей, которое и обыденное сознание, и (в меньшей степени) научное вынуждено принимать на веру. Как писал В.В.Налимов, пытаясь “обсуждать внелогическое в форме, понятной для нас, людей, воспитанных в культуре логики”, мы обречены на провал. Изучение абстрактных имен методом не компонентного, а концептуального анализа представляется более адекватным их сублогической природе.
Создание сложной идеи — процесс не рассудочный, а интуитивный, и только уже созданную идею рассудок может препарировать, раскладывать на составляющие. И как “язык не составляется из элементов, а дробится на элементы”, так и сложные идеи не складываются из простых (тем более что простота многих “простых идей” Локка весьма относительна), а простые идеи выделяются как их составляющие из уже существующих, то есть синтез предшествует анализу, а не наоборот.
Особенность “сложных идей единичных субстанций” (яблоко, фиалка, лебедь) состоит в том, что их прообразами являются эмпирически воспринимаемые элементы материального физического мира — единичные субстанции. Чувственно воспринимаются в них, по Локку, только отдельные свойства (самостоятельные элементы субстанции), рождающие в сознании простые идеи, но целостность восприятия этих разных свойств обеспечивается его одновременностью: движение, форма, размер, плотность, цвет, температура в различных комбинациях и конкретных пространственно-временных проявлениях характеризуют множество тел.
Принцип обобщающего комбинирования сложных идей из простых, возведенный Локком в абсолют, упрощает положение дел. Однако важно еще раз подчеркнуть, что тела не состоят из свойств (тело как “пучок” свойств — когнитивная метафора) и что свойства являются не элементами тел (вещей, предметов), а их моментами. А особенность момента состоит в том, что он факт восприятия вещи сознанием и “существует (в отличие от элемента. — Л.Ч.) только в предмете и с ним, а не до него и не после него”. И рассмотрение уровневой иерархии языка с синтетической позиции допускает формулировку, что смысл слова и словосочетания “слагается” из “содержательных множителей, или семантических компонентов”, только как методику исследований, но не как методологию.
 Локк считал, что сложные и смешанные идеи (в тексте он их часто не различал) проистекают из рефлексии разума, ничему в мире (имеется в виду мир материальный) не соответствуют и прообраз их следует искать только в уме. “Благодаря этой способности повторения и соединения своих идей ум, — писал Локк, — имеет большие возможности разнообразить и умножать объекты своего мышления, бесконечно увеличивая то, что ему доставили ощущение и рефлексия”. И еще: “Кто первый ввел в употребление слова "стыд", "лесть", "насмешка", тот по собственному усмотрению связал идеи, которые он обозначил этими словами”. Во взглядах Локка на этот предмет есть некоторое противоречие: сложные идеи и смешанные модусы формируются, как он полагает, из ощущений и рефлексии, а прообраз их только в уме. Очевидно, что прообраз любого явления не существует в одной с ним плоскости, как не существует денотатов в материальном мире. 
Прообразы, по Лейбницу, “образованы духом для размещения вещей под известными наименованиями”. Обозначение предмета действительности знаком в акте его номинации опосредуется представлением о нем (прообразом). А если это так, то признак “прообраз идеи в уме” не является дифференциальным для разграничения типов имен. Это первое. Кроме того, если рефлексия, получая толчок извне (но тоже через ощущение), способна к самостоятельному развитию, то ощущение — результат взаимодействия человека с миром. Как писал А.Ф.Лосев, “ощущение есть знание себя и иного без знания факта этого знания”. Поэтому считать, что имена простых идей “указывают на реальное существование”, а имена сложных идей и смешанных модусов не указывают (позиция номинализма), можно лишь в том случае, если под реальным существованием понимать только материальную субстанцию, только телесные предметы. Это второе. “Хотя отношения возникают из разума, они не лишены основы и реальности”, как справедливо полагал Лейбниц. Однако “видимость постоянного и прочного существования” сложные идеи смешанных модусов действительно имеют только в именах. 
Возникает также желание конкретизировать понятие “произвольность” применительно к деятельности разума по созданию сложных идей, возникших, по Локку, как сочетание простых идей одного вида: красота, вселенная, войско  и идей смешанного модуса, возникших из сочетания простых идей разных видов: триумф, апофеоз, ложь . Очевидно, что слово войско выпадает из ряда как “агрегат”, а слова красота и вселенная никак не проще слов апофеоз и ложь. Но главное не в этом. Если сложные идеи возникают из рефлексии, то свобода разума небезгранична. Как показывает А. Вежбицкая, перечень элементарных единиц всех исследованных ею языков мира совпадает. Это перечень семантических примитивов. Их комбинации и развертывания следуют определенной логике выработанного данным социумом в определенных исторических условиях конкретного взгляда на мир через призму языка. В противном случае (абсолютного произвола) не только языки никак не могли бы состыковываться, представители одного языка совсем не смогли бы понять друг друга.
Как полагал Лейбниц, “мы приобретаем идеи сложных модусов путем наблюдения”. При этом объединение разных идей под одним именем чаще всего есть результат наблюдения разума не за отдельными вещами, а за их свойствами и отношениями; разум носителей разных языков может увидеть однотипные вещи в разных ракурсах. Например, во французском языке есть сочетание tomber au pouvoir de (‘оказаться во власти чего-либо’, а буквально: ‘упасть во власть’), возможное только потому, что такая власть (сила обстоятельств, например) мыслится как яма. При этом власть политическая мыслится и в русском, и во французском языках как ‘цель, конечный пункт движения’.
Произвольность разума, таким образом, состоит в том, что он может направить внимание сознания на разные вещи мира, представить их как тождественные или различные. Разум может выделять разные стороны явления действительности в качестве существенных, по-разному их комбинировать и по-разному аксиологически окрашивать, а также создавать свою систему мер мира, свои эталоны. Именуя сущее, разум создает систему классификаторов (водоем, фауна, флора) и идентификаторов (предмет, объект), связанных уже не с миром вещей, а с миром слов: гиперонимы — предикаты гипонимов, категории — предикаты всех вещей мира и ни одного в отдельности (форма, свойство, отношение).
Разум проявляет свою способность тонко дифференцировать невидимое, но физически существующее в именах отношений, эмоциональных и ментальных состояний, именах, явившихся результатом наблюдения разума за психической жизнью человека. Однако каким бы богатым ни был язык в возможностях нюансировки и дифференциации психических состояний, в действительности их всегда будет больше, чем в реальности.
Как создается идеальная реальность из вполне материальных отношений между людьми, показывает разбор Локком слова ложь. В слове ложь, вмещающем идею смешанного модуса, Локк выделяет четыре простых идеи: “1) членораздельные звуки; 2) определенные идеи в уме говорящего; 3) высказанные слова суть знаки этих вещей; 4) эти знаки соединены утверждением и отрицанием не так, как соединены в уме говорящего обозначающие их идеи”. Предложенная интерпретация требует существенного уточнения, так как в ней представлен только один участник ситуации, тогда как помимо говорящего Х есть сказавший Y (он может быть и слушающим), присутствующий и в определении Локка. Оператор “не так” в четвертом пункте принадлежит “Я” — другому, осведомленному о действительном положении дел. И тогда содержание имени раскрывается так: 1) имя ложь обозначает отношение Х-а к воспринятому им от У-а тексту Z; 2) текст соотносится с некоторым положением дел (Р), которое известно Х-у; 3) Х считает, что Z не соответствует Р.
Если распространить проиллюстрированную методику анализа на естественные, вненаучные квалификаторы речевых актов, то картина получится довольно пестрой: сказанное кем-либо (конкретное высказывание) может по-разному интерпретироваться в зависимости от ситуации общения и тех отношений, в которых находятся ее участники. Об одном и том же можно сказать комплимент и дифирамб, ложь и слух, шутка и насмешка, пророчество и предсказание, например: Во всем, что вы писали в письмах и в книге вашей особенно, вижу я прежде всего один главный недостаток: это ложь. Ложь не в смысле обмана и не в смысле ошибки — нет, а в смысле неискренности прежде всего (К.С.Аксаков Н.В.Гоголю, май 1848). 
Как кажется, точнее всех определил инвариантное свойство всех сложных идей Б. Рассел. По его мнению, они возникли как результат поиска “с помощью умственного телескопа сущности, которая имеет выводной характер”. Важно понимать, что, возникши в культуре указанным образом, они для каждой отдельной личности являются средством продолжения этого поиска. Можно предположить, что абстрактное имя — результат не столько отвлечения каких-то свойств от объектов, явлений, сколько их “извлечения”, “экстракции” из таких протяженностей, как эмоциональные состояния, социальные отношения, и таких квантов действительности, как ситуации, являющиеся пространственно-временными свойствами гетерогенных вещей.
У латинского глагола abs-traxo (abstractum) есть значения ‘тащить’, ‘отрывать’, которые, может быть, не препятствуют такому пространственному представлению этого особого рода абстрагирования, в результате которого проявляются метафизические сущности. Из наблюдения над многообразными явлениями мира в коллективном сознании формируется представление о сущем, о том, что в мире существует в сложном взаимодействии. Однако в абстрактном имени помимо “извлечения” (обусловливающего его сложность) есть и существенные добавления (обусловливающие еще большую сложность). Источник их — представление человека о существующем мире не с позиций сущего, а с высоких позиций должного, идеала. 
Идеи смешанных модусов, такие, как идеи моральных отношений, характеризуются тем, что “каждая из них представляет собой такое сочетание идей, которое дух хотел образовать, и, следовательно, она обладает тем совершенством, которое он намеревался ей дать”. Взаимодействие этих разнородных факторов и обусловливает неодномерность структуры идеи, понятия, содержащихся в АИ.
Вопросы “Что такое жизнь, слава?” (Г.Лейбниц), “Что такое смерть?” (М.Монтень), “Что такое трагическое?” (Дж.Брунер) и подобные им стали философскими потому, что обозначают они метафизические (сверхфизические) понятия, чему в физическом мире нет прямых субстанциональных аналогов. На давний вопрос о локализации того, что стоит за так называемым рефлектирующим (изолирующим) абстрагированием, есть замечательные научные и поэтические ответы: “понятия умопостигаемого мира есть... только точка зрения, которую разум вынужден принять вне явлений” . 
“Я существую в твоем воображении, а оно часть природы, значит, я существую и в природе” (А.П.Чехов. Черный монах). Идеальная действительность (сознание и подсознание как одна из его сфер) состоит, как и материальная, из своих предметов и складывающихся между ними причудливых отношений, за которыми интеллект внимательно наблюдает, старается понять, но чаще вынужден просто принять. “Мысль, которую позитивная наука считает продуктом "духовного", есть также материя, но воспринимается она не грубыми, а более тонкими органами”, считал В.В.Кандинский. Один малоизвестный талантливый художник с русского Севера записал в своем дневнике: “Задумал свою работу и делай так, чтобы она была похожа на действительную (то есть ту, которую задумал)” (ТВ 17.02.96).
Абстрактные имена — результат длительного наблюдения коллективного разума этноса за проявлением мира внешнего (res extensa) и мира внутреннего (res cogitans), реальных предметов двух разных действительностей. Выводной характер семантики АИ и его “приращенные смыслы” дают возможность квалифицировать его как результат индуктивно-дедуктивной ментальной деятельности, проявляющейся в особой категории субстантивов, отличных и от имен конкретных, и от имен отвлеченных, имеющих “материальную” опору вне себя: конкретное — в виде чувственного образа, наглядного прототипа, отвлеченное — в виде производящего слова. Материальной опорой абстрактной сущности является ее знак и универсальный среди знаков — имя.
§ 4. Место абстрактного имени в лингвистических 
и философских концепциях (классификациях)
Вопросу теории классификации языковых единиц посвящено много специальных исследований, а истоки лингвистической таксономии мы находим в античности, в частности в трудах Платона и Аристотеля, внимание которых было направлено на разделение идей, дающее возможность “диалектического познания” (Платон) вещей, и на разделение форм слова, обусловливающее познание языка.
Десять категорий Аристотеля стали основой для развития теории частей речи, а прокомментированные Порфирием (arbor Porphyriana) — основой для идеографического описания лексики. Если теории частей речи базируются на обосновании грамматических группировок лексических единиц по их “формальным принадлежностям” и различаются иерархией признаков, учитываемых исследователями*, то идеографические описания являются семантическими по существу, так как вскрывают отношение действительности к знаку и строятся на выявлении способов ее представления в языковом сознании, обнаруживая при этом ономасиологический* подход к анализу слова.
Построение понятийной картины мира позволяет вскрыть общее и особенное в языковом мышлении (resp. в мышлении), а также показать, что “не только язык зависит от мышления, но что и мышление, в свою очередь, зависит от языка”.
Видовые отличия вещей (телесных предметов), обусловленные различием в их форме, являются единственным условием приближения к постижению их сущности. Совершенно очевидно, что сущностные сходства и различия вещей, как они преломились в том или ином языковом сознании и отразились в семантике имен, обсуловливают сходства и различия в их синтактике. Поэтому идеографическое описание лексики (и ее отражение в идеографическом словаре) “самим фактом размещения рядом родственных по смыслу слов дает возможность прогнозировать различные синтаксические и семантические изменения”.
Теория номинации (и в семасиологическом, и в ономасиологическом аспектах) позволила вычленить в континуальной действительности реалии — дискретные фрагменты, которые охватываются именами, и разбить их, например, на имена естественных родов и артефакты, а внутри естественных родов выделить названия лиц.
Как отмечает Е.С.Кубрякова, “изучение того, как осуществляется номинативная функция существительных, позволило выйти в сферу детальных классификаций слов этого класса и наметить параметры противопоставления отдельных разрядов существительных”. В любом случае классификация возможна лишь в той мере, в какой удается найти существенные признаки, задающие класс.
Широкой классификацией имен оперирует в своих исследованиях Ю.Д.Апресян. Он опирается как на грамматические, так и на лексико-семантические основания, выделяя имена вещей (конкретных), конкретных пространственных предметов, лиц, эмоций-состояний, множеств, действий, места, с одной стороны, имена субъекта, инструмента, объекта и др., то есть актантные имена — с другой, и имена молодых существ, ласкательные имена — с третьей.
Если рассматривать слово как свернутое предложение, а денотатом предложения считать вслед за В.Г.Гаком ситуацию, то производные слова можно разграничить по тому, как они обозначают участников ситуации через их отношение к действию, поскольку центральной синтаксической категорией является предикат, а его морфологическим ядром — глагол (при вербоцентрической концепции предложения). С этой точки зрения и выделяются следующие типы имен: Nomen agentis — например, деривативы на -тель, -щик (продуктивная модель), -ец; деадъективы на -ик; Nomen instrumenti (на -тель, -лка); Nomen loci (на 
-ище, -ье); Nomen actionis (на -ние, -ка) и прочие. Однако эта классификация не охватывает непроизводные слова (сторож, лодырь, лопата, лес и под.).
В “Риторике” М.В.Ломоносова представлена попытка классификации “жизненных свойств” человека, рубрики которой (“главные душевные свойства” (память), “страсти” (радость), “пороки” (лицемерие), “приобретенные дарования” (счастье), “телесные дарования” (пол), “чувства” (зрение)) не исчерпывают их.
Классификация имен может основываться с ономасиологической точки зрения на общности функциональной сферы предметов, названиями которой эти имена являются, а с семасиологической точки зрения — на общности “внешнего” дифференциального признака всех элементов класса. Этот дифференциальный признак является одновременно интегральным внутри группы, например, имена средств передвижения. Подгруппы устанавливаются через эквивалентность слов в отношении более частного признака, но в рамках общего и в такой сложности лексико-семантической категории, какой является “время”. В обоих случаях представлено идеографическое описание лексики, основанное на полевом подходе к исследованию семантического континуума.
Отношение к лексико-семантической системе как “самоорганизующейся” непрерывной “материи”, оправданное современным естествознанием, стало для Ю.Н.Караулова базой как теоретических, так и практических построений. Приоритетную лингвистическую цель, поставленную перед собой, Ю.Н.Караулов видит в описании объекта (словаря) “в терминах самого объекта на основе наблюдения за тем, как в ходе построения полей сами слова будут организовываться в систему”, то есть за тем, как объект “сам себя членит”. Осознание “семантической непрерывности словаря” позволило автору разработать систему комплектования слов в группы по семантическим множителям, то есть на основании общности слов, входящих в толкование группируемых единиц, и сформулировать правило “6 шагов”. Автоматическое распределение выявляет такие группы в лексике, слова в которых соединены друг с другом хотя бы через одно общее слово.
Результатом лингвистического конструирования словаря явилось то, что “1600 темам-понятиям, охватывающим все сферы жизни и репрезентирующим содержательную русскую лексику, поставлены в соответствие слова современного литературного языка из словника объемом около 10 тыс. единиц”.
Бесспорная ценность подробного конструирования, несмотря на его недостатки, состоит в том, что эксплицирована база ассоциативных связей слов, даже, казалось бы, очень далеких. Так, в дескрипторной статье “ящик” помещено слово пространство на основе общности семы ‘вместилище’, что подтверждается фактами русского дискурса, мыслящего и пространство как вместилище. Словарь Ю.Н.Караулова всей своей структурой подтверждает мысль Л.Витгенштейна о том, что “одежды нашего языка все делают похожим”.
Ассоциативное поле, как отмечает Ю.Н.Караулов, шире семантического. Но именно эта широта отражает деятельностный (коммуникативный) аспект языка, обеспечивающий говорящему возможность “присваивать” слова, то есть использовать общее слово для выражения своей мысли.
Как отмечал А.А.Потебня, слово есть средство “преобразовывать впечатление для создания новой мысли” на основе отношения Х(@) = fA(@), где Х — вновь именуемое (референт) — обозначается через уже известное имя А на основе общности признака @, взятого из комплекса А и присущего комплексу Х. Именно такого рода ассоциации Г.С.Щур назвал онтологическими. На онтологических ассоциациях основана идентифицирующая функция знака.
Стремление придать системное содержание научным идеям привело к созданию “периодической системы археологических понятий” в рамках разработки Всеобщей периодической системы (ВПС) метаязыка науки. И уже не семантический множитель служит мерой общности двух единиц, а “интеллектуальная площадь”, которая подсчитывается по специальным параметрам (позиционным и ранговым диапазонам).
Своего рода периодическую систему базовых понятий современного русского литературного языка представляет собой словарь “Лексическая основа русского языка” под редакцией В.В.Морковкина (1984), задача которого состоит и в представлении “лексического ядра” современного русского литературного языка, и в экспликации системных связей каждого элемента этого ядра.
Во многих случаях исследователи используют классификацию слов языка, и субстантивов в частности, в качестве подручного инструмента для решения более общих (или, напротив, частных) задач.
Так, в монографии А.М.Кузнецова “От компонентного анализа к компонентному синтезу” дается попарное разбиение объектов по категориальным признакам: конкретные объекты противопоставляются абстрактным и делятся на “живые” и “неживые”; “живые” делятся, в свою очередь, на “живую природу”, “людей”, а "неживые" — на “артефакты” и "объекты естественного происхождения”. Если разбиение “конкретных объектов” доведено в какой-то одной ветви до своего предела, то “абстрактные объекты” только заданы.
Нерасчлененно представлены абстрактные существительные и в обширной классификации Н.Ю.Шведовой. В сферу конкретно-предметной лексики попадают не только имена предметов видимого мира (гипонимы), но и отличающиеся от них характером обобщения явлений действительности “названия-квалификаторы” (так они обозначены на схеме). Вызывает сомнение, что “названия совокупностей” находятся на том же уровне обобщения, что и “собственно названия” лиц, животных, растений.
Н.Ю.Шведова по существу обозначила принцип своей классификации как идеографический (“во всех случаях классифицируются не слова, а лексические единицы, то есть значения”), а цель — как “унификацию словарного описания”. Как замечает Н.Ю.Шведова, она не включила абстрактные существительные в рассмотрение на том основании, что они “не принадлежат (по словам Е.Куриловича, на которого ссылается Н.Ю.Шведова. — Л.Ч.) к первичному слою лексики”. Соглашаясь с Е.Куриловичем в том, что абстрактные слова — это слова “более высокого порядка”, Н.Ю.Шведова вместе с тем возражает против утверждения, что “они связаны с действительностью... через тот "синтаксический комплекс", который сведен ими к слову”, то есть против усмотрения во всех абстрактных именах синтаксических дериватов, справедливо указывая на тот простой факт, что “есть много существительных с неконкретно-предметным типом значения, которые никак не поддаются "синтаксическому объяснению"”. Их перечислением (названия периодов времени, праздников, обрядов и развлечений, сфер и видов деятельности, разнообразных состояний) Н.Ю.Шведова очерчивает семантические значения подгрупп, не обнаруживая между ними каких-либо отношений иерархии. Ее, кстати, и нет, поскольку разительное несходство фрагментов действительности и ее элементов, преломленное в значениях слов как знаков языка, не позволяет установить единый “онтологический” критерий классификации.
Как отмечает В.В.Морковкин, “при существующем развитии науки вся содержательная сторона лексики не может быть представлена в виде жесткой всеобъемлющей иерархической классификации”. Думаю, что ни при каком развитии науки такую классификацию создать не удастся, если пытаться проводить ее “в терминах объекта”, в частности, самого словаря, поскольку язык — а) нелинейное множество (хотя и стоит на службе у дискурсивного мышления) и б) нежесткая и вполне алогичная структура, которая обслуживает не только дискурсивное мышление, но и интуитивное (чувственное) и отражает иррациональность субстрата сознания.
Н.Ю.Шведова полагает, что особый характер предметности как частеречного значения в абстрактных именах по сравнению с конкретными состоит в том, что “эта предметность не опирается ни на какой класс объектов”, что сближает абстрактные существительные с глаголами и прилагательными, “значение которых как части речи — признаковость — выводит эти слова за пределы противопоставления "конкретность — абстрактность"”.
Разделяя мысль Н.Ю.Шведовой об особом характере “предметности” абстрактных имен, обусловливающем их особый семантико-синтактико-прагматический статус в языке, позволим себе не согласиться с тем, что признаковость запрещает применять к прилагательным и глаголам оппозицию “конкретность — абстрактность”. Опровергают это существующие классификации и прилагательных, и глаголов.
Для исследования грамматических (в частности, синтаксических) признаков лексических классов, а не отдельных единиц коллективом авторов была создана классификация субстантивов как субъектов при предикатах-глаголах определенных лексико-семантических групп. Руководствовались авторы необходимостью исследовать соотношение лексического и грамматического в слове, убежденные в том, что “нет почти ни одного такого грамматического правила, которое не требовало бы включения в свою формулировку лексической части”.
Выделяется 19 “семантических (тематических) классов субъектов”, среди которых отметим “реалии, локально прикрепленные, стабильно расположенные на местности”, “реалии, не порождаемые сознательной деятельностью человека”, “реалии, порождаемые сознательной деятельностью человека”, “растения”, “погода”, “свет, тьма”, “запах, вкус”, “информация”, “живое существо, человек, животное”. Однако последующее применение разработанной классификации привело к явным недоразумениям, как то: включение имен время, прохлада, ветерок, звук в обобщающую рубрику “видимый предмет”.
“Лексической проекцией субъектов” назвал Ю.С.Степанов денотативную лексику, а сигнификативную — “лексической проекцией предикатов”. Третью группу имен, метаимена, Ю.С.Степанов выделяет в особую группу как лексическую проекцию предложений тождества. Метаединицы типа совокупность, множество, предмет, часть являются “внутриязыковыми средствами самого языка, призванными обслуживать его собственное существование”. Такая логико-синтаксическая классификация имен достаточно непротиворечива в силу того, что слишком обща. Ей соответствует противопоставление идентифицирующих и характеризующих имен, о которых уже шла речь, построенное также на синтаксической основе, однако в отличие от первой, сугубо внутрисистемной, она обращена к внеязыковой действительности, к тому, каков характер отражения предмета в знаке и в какой из двух функций выступает знак.
Выделение метаимен оправдано действительно строевой функцией имен типа предмет, хотя и у этого имени есть глубокое содержание, о котором уже говорилось, выделяемое не только в сфере научного сознания. Строевая функция делает имена типа предмет, вещь аналогом местоимения в анафорическом значении. И у гипонима водоем есть кроме классифицирующей (сигнификативной) функции местоименная. Это имя аналогично анафоре в повторной номинации: Они подошли к озеру. Над водоемом поднимался туман. Однако гипоним не может вводить референт в предложение, то есть предложение Они подошли к водоему возможно только в условиях "номинативного тупика", когда говорящий не может идентифицировать объект (ср.: Они увидели летательный аппарат). В противном случае оно представляется недостаточно корректным, если, конечно, человек не изъясняется на языке классификаторов типа транспортное средство, фауна, головной убор, не предназначенных в силу особенностей их семантической структуры к номинативной функции. Это ненасыщенные семантическими признаками “классифицирующие именные предикаты”, соединение которых с глаголами физического действия, обозначающими наглядно воспринимаемые действия, приводит к комическому эффекту: На берегу фауна щиплет флору.
Несмотря на функциональное сходство гиперонимов с метаименами, они не включены Ю.С.Степановым в их состав. Однако включены синтаксические дериваты на том основании, что дериват “оказывается новой формой для уже имеющегося содержания”, хотя очевидно, что не всякая новая форма для уже имеющегося содержания — метазнак (ср.: неопытный — зеленый специалист). Знаки вторичной номинации, пополняющие не только образный, но и номинативный фонд языка, к метазнакам не относятся. Если же и белизна — метазнак наряду с именем совокупность, то тогда среди метазнаков должно быть проведено внутригрупповое разделение.
О возможности такого разделения пишет Л.В.Кнорина, отмечая, что “принадлежность (единиц языка. — Л.Ч.) к метауровню может ощущаться в большей или меньшей степени”. Л.В.Кнориной и В.Б.Борщеву принадлежит классификация субстантивов по характеру глубинных отношений реалий, раскрывающихся в генитивной конструкции. Ролевые особенности объектов позволяют их расщепить, например, на наблюдаемые (местность) и производимые (дорога). Однако параметр “наблюдаемость” шире параметра “производимость”, поэтому субстантив дорога можно интерпретировать как обозначающий определенный вид наблюдаемых явлений — артефактов.
Дифференциация имен ролей осуществляется в пределах “неявных предикатов”, противопоставленных “явным” (посещение школы), которые не составляют особых проблем в их интерпретации (если не иметь в виду возможную омонимию: посещение родственников). Так, к “неявным предикатам” относится не только имя брат, что не выходит за рамки традиционного определения предикатов, но и училище. К “неявным предикатам” относятся имена-квантователи, имена меры, совокупностей, а также высший уровень “неявной предикатности” — металексика: процесс, вещество, ситуация.
Такая классификация имеет особый семантический характер, так как базируется не на онтологии объекта, а на его роли в сфере креативно-познавательной деятельности субъекта и может считаться семантическим аналогом теории актантов (“сопроводителей действия”) Л.Теньера и ролевой грамматики Ч.Филлмора. Однако отличие концепции Кнориной-Борщева от этих синтаксических теорий состоит в том, что их концепция “актантоцентрическая” (“вещецентрическая”), а не “вербоцентрическая”. Важной особенностью рассматриваемой концепции Кнориной-Борщева является и то, что она антропоцентрична и в центр ее поставлены не столько действия субъекта, сколько то, на что они направлены, то есть интенциональные объекты.
Особое место типологии слов уделил в своей монографии И.Б.Шатуновский. Он не просто классифицирует имена, а создает шкалу, полюсами которой являются “предметность” и “признаковость”. В крайнюю точку полюса “предметность” И.Б.Шатуновский помещает местоимение это как “абсолютный субъект” предложения, лишенный признакового содержания. Затем идут имена индивидные, имена естественных классов (гипонимы). Гиперонимы считаются переходом от имен предметных к именам признаковым (они обозначают уже не предметы, но еще и не признаки).
Следующая группа — слова с событийным значением, которые автор определяет как “разношерстные в морфологическом отношении”. Отметим еще раз, что к событийным именам относят и номинализации, хотя они отличаются от событийных имен, если особенностью последних считать их синкретизм (они “не расчленяют действительность на объекты и признаки”), а номинализации информативно недостаточны, то есть имеют свободные валентности (чтение книги, пение соловья).
Имена “номинальных” классов (типа блондин, юрист) знаменуют собой, как пишет автор, переход к признаковому значению. Особенностью этих имен является, по мнению И.Б.Шатуновского, то, что, будучи признаковыми (их основная функция в предложении предикативная), они выделяются тем не менее внутри имен естественных классов. Противоречие предложенного разделения видится нам в том, что, во-первых, не аргументировано разграничение таких признаковых имен, как гений (“номинальный” класс), и качественных прилагательных, которые И.Б.Шатуновский помещает в признаковые слова, а Н.Д.Арутюнова считает эталоном характеризующих слов. Между тем гений и блондин различаются между собой, как различаются оценочное прилагательное и дескриптивное, — характером свойств, по которым объекты получают наименование блондин или гений: одно свойство визуально наблюдаемо (цвет волос) и всецело принадлежит объекту оценки, тогда как другое (гений), хотя и связано с качествами объекта, зависит от отношения говорящего. Что же касается такого слова, как негодяй, то его употребление опирается на систему нормативных представлений субъекта. Отсюда проистекает различие в их синтаксических свойствах, в частности, невозможность имен гений, негодяй в репродуктивном регистре.
Второе противоречие видится нам в том, что на предлагаемой шкале имена-гиперонимы занимают положение менее абстрактных слов, чем некоторые имена номинальных классов, в том числе и уже упомянутые. Трудно согласиться, однако, с тем, что субстантивы типа водоем, растительность, транспорт менее абстрактны, чем имена блондин или юрист.
И.Б.Шатуновский строит свою классификацию слов, с одной стороны, на функциональной основе в зависимости от того, обозначает ли слово предмет или его признак, и выстраивает предметно-признаковую шкалу имен, подобную уже существующей шкале идентифицирующих — характеризующих знаков. Как показывают приводимые факты, И.Б.Шатуновский придерживается полевого подхода к объединению слов в классы. Так, к событийным словам относятся и пожар, и смеркается. С другой стороны, автор считает, что “беспризнаковые "сущности" (предметы, "субстанции") и несубстанциональные признаки — это только полюса разложения действительности”, и в именах естественных классов видит “особый семантический тип” слов. Если бы был заявлен только функциональный подход, то имена юрист, блондин, нахал, холостяк можно было бы представлять как гомогенную группу слов. Но поскольку также заявлен и семантический (и даже ономасиологический) подход, постольку это объединение не представляется последовательным. Тем не менее такая классификация достаточна для аналитических построений И.Б.Шатуновского, цель которого — исследование семантической и коммуникативной структуры предложения и определения их типологии, а также одного из трех основных средств построения предложения — связки.
Р.М.Фрумкина предлагает простую классификацию субстантивов, отсчет в которой начинается с конкретных имен. Она их делит на артефакты (чашка), живые существа (кошка), природные объекты (камень) и “прочие имена вещественных реалий”. За пределы выводятся имена мыслительных реалий (событие, цель), имена действий и состояний (бег, простуда), результатов действий (победа). Неконкретные существительные выделяются по остаточному основанию и между собой по существу не разграничиваются: трудно объяснить, почему победа не “мыслительная реалия”. 
Если можно положить в основу классификации такой параметр, как “время”, то можно положить и “пространство”. Е.С.Кубрякова считает, что “классы "вещных" предметов и лиц объединяются по возможности поставить им в соответствие глагол находиться и они противопоставляются по этому признаку абстрактным именам и именам событий. Последним можно поставить в соответствие глаголы происходить, случаться или иметь место”.
Последовательному разбиению на группы подверглись имена сложных идей в философской системе Локка. Взгляд Локка на возникновение сложных идей уже был нами раскрыт. Представим теперь общую схему-классификацию, предварив ее необходимым уточнением: к совокупности простых идей в концепции Локка больше подходит термин не “сложность”, а “сложенность”, поскольку сложность характеризует не способ представления мира в сознании, а способ понимания идеи. Локк отмечал, что “ясную идею отцовства иметь легче, чем ясную идею человечества”. Надо отметить, что многие “простые” идеи Локка сложные, так как они неясные (например, идея пространства). Но это уже другой аспект проблемы (герменевтический), который может быть освещен в терминах “отчетливых” и “ясных” идей Декарта, Лейбница и Гуссерля.
Схема Локка выглядит так: 

“сложные” идеи	

						
модусы	субстанции	отношения	

						
простые	смешанные	единичные	собирательные	больше — меньше	отец	
дюжина
треугольник
семь	ложь
красота
воровство
дуэль	яблоко
лошадь
фиалка	мир
вселенная
созвездие
рой		друг
судья
слуга
островитянин	

Как видно из классификации, “сложные” идеи разделены на три большие подгруппы, каждая из которых делится еще на две. Подробно рассматривает Локк идею дуэль, выделяя в ней уже не собственно семантические, а, как мы бы сейчас сказали, прагматические черты. Предикатами дуэли являются, по мнению Локка, взаимоисключающие оценки: дуэль — “преступление” в отношении к законам гражданским, “грех” — в отношении к божественному закону и “доблесть” — в отношении к обычаям.
В идее красоты Локк выделяет параметры “цвет + форма + восхищение зрителя”, а воровство рассматривает как “тайную перемену владения вещью без согласия владельца”.
Идеи отношения представлены двумя никак не обозначенными рядами: это, с одной стороны, релятивное количество (больше — меньше), а с другой — многочисленная группа имен лиц в их отношении: к родству (отец, брат), к социальным взаимодействиям “неродственного” плана (друг, враг), к профессии (судья), месту (островитянин), времени (современник). Сама мысль Локка о разделении сложных идей и их классификации представляется важной и плодотворной, однако практическая реализация этой мысли вызывает возражения. Так, идея мир гораздо сложнее идеи совокупности, которая заключена и в слове толпа, и в слове рой, так что занимать одинаковое с ними место она не может. Идеи толпа и рой “конкретнее” идеи мир, если иметь в виду степень отстояния их реалий от материальной действительности.
Небольшую схему-классификацию идей дает Г.В.Лейбниц. Он делит идеи по характеру отражения в них объектов на два класса: абстрактные и конкретные; абстрактные — на абсолютные и выражающие отношения, абсолютные — на атрибуты и модификации, те и другие — на простые и сложные; конкретные — на субстанции и субстанциональные вещи. К сожалению, эта схема не снабжена примерами и не прокомментирована. Однако важна попытка создания типологии абстрактных идей и соединение в одной классификации имен абстрактных и конкретных. Лейбница больше занимал не способ представления вещей (телесных и бестелесных) в сознании, не характер реалии, а способ восприятия существующих в сознании идей его рациональной частью.
Рассматривая психическую деятельность человека, связанную с постижением им действительности, Э.Гуссерль определил сущность понятия как “формально-онтологическую”, что означает зависимость понятия (resp. характера семантики знака) и от природы схваченных в нем вещей, и от способов преобразования этих вещей разумом. Э.Гуссерль полагал, что “самому постижению сущности присущи различные ступени ясности, точно так же, как и самой единичности, что предстает нашему взору” .
Противопоставление идей ясных и отчетливых принадлежит Р.Декарту, считающему идею “отчетливой” только тогда, когда истинность ее “изо дня в день подтверждается не одним каким-либо чувством, а несколькими: осязанием, зрением, слухом”. Если же вещь воздействует на сознание только через одно из наших чувств, то она “запечатлевается в нашем воображении в виде одной весьма смутной идеи”. Приведенные слова Декарта показывают, что речь идет о способности сознания представлять в воображении какую-либо могущую быть воспринятой сензитивно (чувственно) вещь. Однако мысль Декарта о том, что “отчетливость достигается отсечением от идеи о вещах всего, что не требует наличного внимания”, обнаруживает источник отчетливости идеи в редукции свойств вещей. Переводя сказанное на современный язык лингвистической мысли, получаем, что отчетливая идея есть результат такого восприятия представленной в воображении вещи, который приводит в свою очередь к возникновению сигнификата понятия — пучка семантически релевантных признаков.
Лейбниц сформулировал отличие идеи “ясной” от “отчетливой”. Ясная идея, по Лейбницу, та, “которой достаточно, чтобы узнать и отличить вещь”. “Отчетливыми” Лейбниц называет “не все хорошо различающиеся идеи или идеи, которые отличают предметы, но те, которые хорошо различимы... отличают в предмете служащие для познания его признаки, что дает анализ или определение его”. Таким образом, противопоставление идеи “ясной” или “отчетливой” аналогично противопоставлению чувственного (наглядного) и логического образа вещей в сознании. Важно, что одна и та же идея может быть охарактеризована по этим двум параметрам.
Идея о ступенях ясности, присутствующая в концепции Декарта* и разработанная Лейбницем, восходит к Платону, но представлена она у него в несколько ином виде. 
Платон рассуждал о “ясности познания”, которое достигается через понимание вещей, невозможное без их объяснения. Объяснение, по Платону, — это определение вещи “при помощи начал” (повозка = колеса + оси + кузов + поручни + ярмо). “Объяснять, — говорит Сократ в диалоге “Теэтет”, — значит иметь какой-либо знак, по которому искомую вещь можно было бы отличить от всего остального”. Сущность объяснения состоит в “сплетении имен” на метаязыковом уровне, поэтому ясное и отчетливое понимание нельзя не связать с дискурсивным мышлением, обнаруживающимся, в частности, в аналитических и синтетических суждениях (определениях).
Если рассматривать имена физической (телесной) и метафизической (духовной, идеальной) субстанции в аспекте герменевтическом (понимание идей “реальное” или “номинальное”), то можно выделить группы идей по соотношению в них ясности и отчетливости, взяв за основу ясность (наглядность). Так, за именами конкретными стоят идеи ясные (есть наглядный прообраз), но в разной степени отчетливые. Однако обыденному сознанию достаточно их ясности, поскольку “конкретное наблюдается, но не понимается”. Например, прототипы таких имен естественных объектов, как вяз и река, достаточно легко воспроизводятся в сознании при условии, что референты этих имен были как-то вовлечены в опыт личности (человек видел предмет, картинку). Однако идеи, заключенные в этих именах, отчетливы по-разному: более отчетливой представляется идея реки, нежели вяза.
Мы знаем, что такое улыбка, ухмылка, усмешка, знаем, какая улыбка деланная, а какая искренняя. И только специалистов-психологов может интересовать “классификация” улыбок через выявление их параметров и представление “ясных” идей как “отчетливых”. Немецкие психологи выяснили, что восприятие улыбки как искренней или притворной зависит от скорости, с которой поднимаются уголки рта, и от одновременного расширения глаз с последующим кратким смежением век. Как писал А.А.Потебня, “иметь известное восприятие и знать, что мы его имеем, — это два дела разные ”. Но также "два разных дела" иметь известную идею в уме и пытаться ее постичь.
Что касается идей “бестелесных сущностей”, то все они являются неясными (смутными), так как не содержат в себе наглядного прообраза, отчетливы они также в разной степени. Как отмечал Лейбниц, “мы имеем адекватную идею вечности, так как имеем ее определение, хотя не имеем никакого образа ее”. Это “мы” Лейбница относится, очевидно, к носителям как философского, так и обыденного сознания: Трудно нам представить вечность. — Отчего же трудно представить вечность? Нынче будет, завтра будет, и вчера было, и третьего дня было (Л.Толстой. Война и мир). Однако вопрос об “адекватности” (чему?) идеи вечности остается открытым. Если говорить о философском сознании, то в нем вечность мыслится как независимость от времени, тогда как в обыденном понятие вечность опирается на понятие время (всегда, завтра...). Когда речь идет об идеях умопостигаемых, можно говорить и об их относительной отчетливости (идея в отношении к эйдосу), и соотносительной отчетливости, так как существует различие в отчетливости разных идей. Такие идеи, как долг, совесть, неясные и неотчетливые, а идея лидер неясная, но отчетливая. Естественно полагать при этом, что об отчетливости можно рассуждать, если вещь укоренена в сознании через идею.
Вещь, как определил ее Э. Гуссерль, — "это всегда вещь окрестного мира, в том числе и вещь никем не видимая, в том числе и вещь реально возможная — не данная в опыте, но, возможно, доступная опыту, т.е. предположительно доступная опыту”. Из этого положения вытекает, что идея физического тела потенциально ясная, а если возможность опыта становится реальностью, то эта идея ясна в достаточно высокой степени (в памяти запечатляются формы увиденного). Можно не знать, что такое карбюратор (Есть у меня машина, и я примерно знаю, что — карбюратор. Е.Попов. МК 24.07.92), но за этим именем стоит идея вещи (детали машины), могущей быть объектом опыта человека.
Локк считал все идеи субстанции неадекватными сущностям ее элементов (в принятой нами терминологии — “эйдосам”). С этим нельзя не согласиться. И локковское разделение сущностей на “реальные” и “номинальные” может быть спроецировано на лингвистический объект — на содержание слова. Знание реального содержания слова проистекает из знания вещи, стоящей за именем (реалии). Знание номинального содержания слова чаще проистекает из знания самого языка, сочетания слов (“номинальное”, текстовое знание), которое возможно и без знания реалий, поскольку “в предложении заключена форма, а не содержание его смысла”. Как полагает А.Ф.Лосев, “реальная” сущность соотносима с “сущностно-репрезентативным актом имени”, а “номинальная” — с “относительно-репрезентативным”. В концепции Э.Бенвениста “реальное” и “номинальное” знание проецируются на знание референта имени и знание области референции: “Каждое высказывание и каждый член высказывания обладает референцией, знание которой возникает вместе с усвоением родного языка; сказать же, каков референт, описать и охарактеризовать его специфику — это иная, подчас очень трудная задача, которая не имеет ничего общего со свободным владением языком”.
“Человек обладает способностью строить языки, позволяющие выразить любой смысл, понятия не имея о том, как и что обозначает данное слово”, — писал Л.Витгенштейн. Смысл слова соотносится с вещью и определяется ее местом в системе ценностей человека, в его деятельности, а не “реальной” сущностью, познаваемой лишь относительно. И помимо (или наряду) физического бытия вещи (онтологии), помимо степеней освоения сознанием ее сущности (ее гносеологии-эпистемологии) существует языковое бытие вещи, отражающее и гносеологию и онтологию, но не зеркально, а в преображенном иррациональной (мифотворческой) частью сознания виде. Как отмечает Б.М.Гаспаров, “говорящий адекватно реагирует на языковое бытие предмета, даже если его онтологическое бытие остается ему почти или совсем не известным”, поскольку “наше рассмотрение направлено не на явление, а, если можно было бы так сказать, на возможность явлений”. Уместно вспомнить слова Л.В.Щербы, писавшего, что “значения слов эмпирически выводятся из языкового материала”, и чем “сложнее мысль, тем больше требуется умения для извлечения ее из форм языка”. Слова языка, хранящиеся в памяти, тоже связаны не с явлениями, а с возможностью явлений. Так что цели (когнитивная устремленность личности) и средства (слова языка) полностью соответствуют друг другу.
Подход к анализу субстантивов с позиций раскрытия интеллектуальных возможностей личности создавать отчетливые идеи и — шире — понимать содержание слов  открывает перспективу разработки “герменевтической шкалы”. На этой шкале займут свое место и имена идей ясных и неотчетливых (вяз), и имена идей неясных и неотчетливых (долг), между которыми расположатся идеи отчетливые, как ясные (река), так и неясные (вечность).
Попытка создания когнитивной шкалы субстантивов (агнонимов) может быть признана удачной. Вокабулы-субстантивы, пропущенные через “сито” известности русскоязычному коллективу, позволили установить не столько “границы лексической компетентности языковой личности”, сколько уровень осознаваемости единиц языка. Как известно, разработка понятия семантической определимости слова через набор универсальных семантических параметров привела к созданию одной из самых объясняющих концепций современности — теории “семантических примитивов”.
Естественно предположить, что интересующие нас неясные (и неотчетливые) идеи займут на герменевтической шкале (шкале понимания) особое положение, поскольку их постижение связано с известными трудностями. Платон писал о бестелесных идеях: “Что же касается вещей самых высоких и чтимых, то для объяснения их людям не существует уподобления, с помощью которого кто-нибудь мог бы достаточно наполнить душу вопрошающего… Поэтому-то и надо в каждом упражнять способность давать объяснение и его воспринимать. Ибо бестелесное — величайшее и самое прекрасное — ясно обнаруживается лишь с помощью объяснения — только него”, а “если оно еще не произошло, ему пока не присуща никакая собственная природа”.
Усилия современной лингвистической мысли направлены именно на то, чтобы обнаружить “собственную природу” так называемых “культурных концептов”. О них писал Э.Бенвенист, говоря, что “вся история современной мысли и главные приобретения духовной культуры в западном мире связаны с тем, как люди создают и как они обращаются с несколькими десятками основных слов, совокупность которых составляет общее достояние языков Западной Европы”. Что касается базовых русских культурных концептов, то созданы они нашими предками, а вот изучение проблем их функционирования (“обращения с ними”) привело к разработке инструмента их исследования (методики концептуального анализа), общей теории концептов, а также попытке создания словаря-“концептуария”.
Возвращаясь к “ступеням ясности”, добавим, что “феноменологическая лестница” Э.Гуссерля опирается на восприятие вещей (и их смыслов) как “основополагающее переживание”. Закономерность перехода наглядности понятия к его пустоте, возникающей по мере восхождения разума по этой лестнице, Э.Гуссерль определил так: “Как бы поднимаясь по ступеням ясности, все больше пустых представлений могут становиться наглядными (отчетливыми. — Л.Ч.) и все больше наглядных могут становиться пустыми”. Термин “наглядность” расширяет в этом контексте свое содержание, а наглядность определяется воспринимаемостью именованной вещи и обусловлена либо наличием в иррациональной зоне сознания чувственного образа, что делает понятие ясным, либо наличием в рациональной части сознания образа логического, что делает понятие отчетливым.
Г.Гийом говорит об амплитуде “наблюдаемое — понимаемое” в “языковом восхождении”: “Языковое восхождение от наблюдения к пониманию, амплитуду которого выражает структура языка, способствует формированию языкового сознания”. В онтогенезе это означает формирование языковой личности определенного уровня. Об “интервале абстракции” пишет Н.Д.Арутюнова, когда рассматривает соотношение между единичным объектом и отношением его к классу”. Об интервале абстракции можно говорить и применительно к феноменологической лестнице.
Обобщая все сказанное, можно заключить, что все классификации направлены на постижение того разнообразия форм и структур языка, которое позволяет охватывать разнообразие мира и отражать его в высказываниях. Феноменологические классификации антропоцентричны по своей сути, так как осуществляются не в “терминах объекта”, а в терминах субъекта, то есть с позиций его апперцептивных возможностей.
Бесспорно, что “специфика семантического устройства слова объясняется условиями его синтаксического функционирования и особенностями словообразовательного строения”. Но чем объясняются “условия его синтаксического функционирования”, как не особенностями восприятия языковым сознанием того фрагмента мира, который стоит за словом в его первичной синтаксической функции (предмет это или атрибут, если предмет, то пространственно закрепленный или свободный, если свободный, то являющийся средством деятельности или целью, и т.д.).
Предлагаемая нами классификация охватывает языковое восхождение от “горизонтов конкретного” (Г.Гийом) к горизонтам абстрактного и опирается на соотношение сензитивных и умозрительных возможностей разума в постижении действительности. Основная цель, которая ставится в этом конструировании, состоит в том, чтобы найти такой параметр восприятия вещей, который сможет объяснить, с одной стороны, традиционное включение имен эмоций (радость, страх) в группу абстрактных и с другой — нетрадиционное включение в эту группу имен эмоциональной оценки вещей (ерунда, абсурд). Выделение этого параметра поможет, как кажется, обнаружить такие семантические особенности абстрактных имен, которые объясняют их поведение в тексте, а также стать основой для их разграничения.
 5. Шкала субстантивов по параметру 
“конкретность/абстрактность”
Известное скептическое отношение исследователей к возможности охарактеризовать субстантивы по семантическому параметру “конкретность/абстрактность” объясняется, очевидно, восприятием такого разделения как жесткого противопоставления, как попытки заключить многообразные содержания знаков в узкие рациональные рамки. Отказываясь тактически от оппозиции терминов “конкретное/абстрактное” как такой, за которой стоит оппозиция лексико-семантических классов, смоделируем шкалу особого вида, демонстрирующую убывание конкретности знака и возрастание его абстрактности вплоть до утраты знаком своей “знаменательности”. При этом стремление обнаружить лингвистические черты абстрактного имени, которые были бы достаточны для характеристики имени как особого класса, остается приоритетной целью исследования.
Данная шкала (см. Приложение) не претендует на всеохватность и полноту, но позволяет при необходимости найти место любому имени и охарактеризовать его семантический статус с предлагаемой позиции. Позиция эта антропоцентрическая.
В основу создания шкалы положен не характер идеи, заключенной в имени, и не ее восприятие разумом, о чем уже шла речь, а возможности восприятия разумом самих вещей — возможности сензитивные и интеллектуальные. Как представляется, герменевтическая шкала (понимания) дополняется и уточняется шкалой восприятия (сензитивной), и обе они позволят создать феноменологическую шкалу, раскрывающую особенности “переживания” смысла разумом. 
Латинский глагол con-cresco, con-crescere, con-cretum многозначный, но основными его значениями оказываются ‘срастаться’, ‘уплотняться’, ‘сгущаться’. Можно считать, таким образом, что этимологическим значением термина “конкретный” является значение ‘сросшийся’. Что тогда конкретный объект для познающего сознания? Это объект, схваченный в его целостности, что равнозначно утверждению: всеми каналами передачи информации от внешнего мира к человеку.
Объект срастается с пятью человеческими возможностями его постижения. И хотя в мире такое встречается часто (все съестное), оно не универсально: молнию видят, гром слышат, озон обоняют, влагу воздуха (не воду!) видят и осязают, воздух осязают. Человек по-разному слит с конкретным объектом в зависимости от способа получения информации о нем. Различно отсюда и расстояние, отделяющее предмет от человека.
Наука, исследующая социальное пространство и существующие дистанции между людьми, уже создана. Она называется “проксемика”. Важность изучения социального пространства сомнений не вызывает. Однако и предметы субстанционального мира по-разному отстоят от человека, что позволяет, в частности, смоделировать структуру той действительности, которая обозначена в русском языке как мир человека и которая противостоит его среде. Мир как граница физических возможностей человека предстает в понимании А.Бергсона: “Чем горизонт ограниченнее, ближе, тем отчетливее очерчивающие его предметы размещаются в соответствии с большей или меньшей легкостью моего тела коснуться их или привести в движение. Они, как некое зеркало, воспроизводят то влияние, которое мое тело может оказать на них; порядок их расположения соответствует убывающей или возрастающей власти моего тела над ними. Предметы, окружающие мое тело, отражают возможное действие моего тела на них”. Такие предметы мы называем вещами. Как писал М.Хайдеггер, “близко нам то, что мы называем вещами”, но вещами мы называем только то, что нам близко.
Субстантивы со значением лица нами не рассматриваются, поскольку предметом специального рассмотрения были и термины родства, и названия лиц по профессиям, и выделяемые в особую группу агентивные имена. Есть также подробная классификация этой группы имен, основу которой составляют такие компоненты, как “активная деятельность” (охватываются и названия профессий) и “свойства и связи” (охватываются и релятивные имена). Важно отметить, что и имена лица могут быть охарактеризованы по степени “конкретности/абстрактности”. Так, вполне очевидно различие таких имен, как повар и лидер, дворник и ученый. Оно связано с тем, что первые члены пар этих агентивных имен со значением ‘род занятий’ (по Е.С.Кубряковой, ANIM, FUNC) обозначают такой вид деятельности, которая может наблюдаться, так как она “оформлена”: есть эмпирически воспринимаемые прототипические признаки субъекта действия или его атрибутов, например, повар имеет форму (белый колпак, фартук), инструменты (нож, половник), место (кухня), дворник — инструменты (метла, лопата) и место (улица). “Сквозь смысл таких имен, — отмечает И.Б.Шатуновский, — начинает туманно просвечивать образ "естественного класса"”. Что же касается имен ученый и лидер, то никаких общих наблюдаемых прототипических признаков у них нет, а если нет опоры в наглядности, то и общности понимания не будет. 
Какое отношение имеет сказанное к лингвистике, что оно объясняет в поведении слов? Возможные ограничения на сочетаемость, особенности функционирования. Так, например, вопрос “Что включает в себя понятие Х?”, нормальный по отношению к именам лидер и ученый, не уместен в отношении имен повар и дворник. Психолог О.Вагин (руководитель Академии иррациональной психологии) выделил четыре конститутивных признака понятия лидер: 1. Уверенность в себе. 2. Четкие ясные цели и мощное желание достичь этих целей. 3. Умение управлять другими. 4. Умение изменять свое сознание, разрушать стереотипы даже своего мышления. Но главное — уметь внушить другим, что они герои, создавать новую реальность. Все эти признаки не видятся, но угадываются, понимаются. Если же они за личностью другими людьми признаются (даже на неосознаваемом уровне), то эта личность имеет право носить имя лидер.
Нетождественные импликатуры дает сочетание этих имен с модальным словом так называемый. Эта модальная единица вводит в высказывание общее значение, состоящее из следующих элементов: 1) некто квалифицируется как Х, 2) эта квалификация общепринята, 3) говорящий отмежевывается от этого общего мнения, поскольку считает, что 4) качества этого “некто” не соответствуют семантическим требованиям имени. Но в сочетании со словами повар/дворник, с одной стороны, и ученый/лидер — с другой модальное слово имеет разные значения: так называемый повар/дворник равнозначно общеоценочному утверждению плохой повар/дворник (значение ‘самозванец’ возникает только в очень редких специфических случаях, когда кто-то мошенничал и “работал” под повара, дворника). Выражение так называемый лидер/ученый прочитывается не иначе как ‘самозванец’. Объяснение достаточно простое: эти имена в норме не присваиваются. Нельзя сказать Я ученый/лидер, а можно только Ты или Он. Поэтому Так называемый лидер означает, что, по мнению говорящего, никто (по крайней мере из той группы, к которой себя относит говорящий) кроме самого “некто” (и сподвижников) его в лидерах не числит. То же самое можно сказать и об имени ученый. Имена типа ученый и лидер тяготеют к абстрактным именам как имена понимаемые.
Возвращаясь к расстояниям, можно предположить, что чем больше органов чувств активизируется в человеке в пространстве “человек-предмет”, тем ближе объект к субъекту. Эмпирически постигаемый мир объединяется со времен Платона под общим названием “видимый мир” по названию самой “абстрактной” из эмпирических способностей человека. Это мир феноменов — “континуальных внутренних целостностей сращений предметов и смыслов”, — как его определил М. Мамардашвили. Предметы этого мира воспринимаются человеком адекватно их свойствам. Они видимы (если могут быть видимы), слышимы (если могут быть слышимы), осязаемы (если могут быть осязаемы), соответственно обоняемы и вкушаемы.
Разные философы по-разному распределяют данные органов чувств по степени их абстрактности, но в квалификации зрения сходятся многие. И здесь тоже возможно соотношение: человек получает о видимом мире тем более абстрактную информацию, чем большее расстояние отделяет его от воспринимаемого им объекта. И в этом смысле зрение и слух отделены от обоняния, осязания и вкуса.
Из всего сказанного следует вывод, что степень конкретности элемента телесной субстанции обусловлена синкретизмом его восприятия. Не касаемся мы такой особенности восприятия явлений, как синестезия: звук и цвет, цвет и тепло/холод, аномальное — визуализация слуховых восприятий. Самое конкретное в мире человека — это пища. Она видима, обоняема, осязаема, вкушаема и даже слышима: молоко — “белое”, “жидкое” на вид, “булькает” на слух, “жидкое” и “холодное” (“теплое”) на ощупь, “без запаха” на нюх и “пресное” (“молочное”) на вкус. Вкусовое ощущение возникает при отсутствии расстояния между субъектом и объектом. Всякая другая химическая субстанция не связана с извлечением информации о ее вкусе: для лекарства она неважна, а для прочих химических соединений опасно избыточна. Имена прочих веществ (не пища и не лекарства) следует рассматривать в качестве особой подрубрики “предметы-вещества”, так как они видимы, а осязаемы могут быть только при определенных обстоятельствах (профессиональная деятельность).
На следующей ступени находятся вещи и люди (близкие, первого круга). Они видимы, слышимы, осязаемы. Ступенью выше — атмосферные явления, эти осязаемые предметы ближайшего круга внешнего мира человека: осязаемое и видимое — осадки (дождь, снег), видимое и слышимое — гроза, осязаемое — ветер, слышимое — гром, только видимое — молния. Сюда же примыкают имена обозримых ситуаций. Так, имена беседа, пожар, взрыв, крик окажутся в группе конкретных имен ситуаций (или имен конкретных ситуаций), а имена война, конфликт, поражение будут на несколько ступеней выше — в зоне абстрактных имен. Сюда же входят так называемые “имена пространственной семантики”, но в отличие от Н.Д.Арутюновой мы включили сюда артефакты (школа, стадион), а имена естественных объектов (ландшафт) замыкают группу конкретных имен как наиболее абстрактные, обозначающие то, что доступно только зрению, хотя, может быть, это взгляд горожанина.
Такое простое разделение позволяет провести разбиение всех конкретных имен. Но самое важное состоит, как кажется, в том, что оно объясняет наглядно, почему не может быть какой-то одной строгой демаркационной линии, отделяющей имя конкретное от имени абстрактного: внутри самого конкретного имени существуют разные степени абстрактности. Предложенное разделение позволяет признать имя молния конкретным именем объекта (или предмета), но не вещи. Отсюда вытекает, в частности, что все постигаемое слухом, — процесс, но не все процессы постигаются слухом. Универсально зрение. Информацию о качествах, фиксируемых дескриптивными прилагательными, проводят обоняние, осязание и слух. Становится понятным, что имена ситуаций могут быть как конкретными, так и абстрактными, все зависит от того, какое положение дел они фиксируют.
Что же касается такого синтаксического параметра имени, как пропозитивность, то оно, как мы пытались показать выше, не обладает достаточностью классифицирующего признака. Ясно, что имена атмосферных явлений вводят пропозицию, так как обозначают имеющие временные границы состояния природы, ее модусы, а имена вещей и предметов вводят пропозицию позиционно только в составе синтаксем (из-за книги, у ворот), то есть через пространственно-временные и причинно-следственные предлоги (ср.: После галереи они гуляли по парку). Кроме того, конкретные имена обретают позиционное событийное значение при “элиминировании пропозиционального компонента” (Началась школа).
Степень конкретности элементов материального мира разная, разная степень конкретности и у существующих, непрерывно возникающих и исчезающих экспликаторов связей между ними — ситуаций, положений дел, которые можно считать квантами природного и социального континуума. Вычерчивается еще одна закономерность, связанная с культурной значимостью материального объекта: чем конкретнее предмет, тем меньше его имя дает повода для диалога. Можно долго и охотно обсуждать достоинства той или иной марки автомобиля, но не содержания имени автомобиль. Имена видимого мира недиалогичны, так как не имеют валентности на интерпретацию, но имеют валентность на оценку (хороший/плохой автомобиль, кислое/сладкое яблоко).
В разделении мира Платоном на видимый (ощущаемый) и умопостигаемый (понимаемый) не нашлось места миру невидимому, но вполне материальному — это мир, в центре которого стоит человек: внутренний мир физических и эмоциональных состояний и внешний мир отношений. Это естественно для Платона, поставившего в центр своей концепции мир объективно (помимо человека) существующих идей. Имена эмоциональных состояний (ЭС) — это имена невидимого материального, но чувствуемого мира, об элементах которого знают “изнутри”. “Никогда не сообщали мне, — пишет Августин, — о моей радости внешние чувства: я ее не видел, не слышал, не пробовал на вкус и не ощупывал. Я узнал ее, когда радовался, в душе своей, и память закрепила это знание”. Сам человек своего состояния не видит, но соматически он его знает, и оно проявляется внешне. Но то, что сам человек своих состояний не видит, оказывает существенное влияние на функционирование имен состояний.
Как показывает повседневная практика и как знает обыденное сознание, внешне эмоции выражаются в мимике и в жестах. Внутренне, по свидетельству психологов-экспериментаторов, эмоции определяют состояние организма, фиксируемое приборами, а также вербальную деятельность, отношение к действительности и т. д. Если собственно абстрактное имя духовного предмета понимаемо, то понимание имен эмоциональных состояний опосредуется пониманием причин, их породивших. Имена ЭС дифференцируют мутную (смутную) область сознания. Но нет у ratio единиц, способных вычленить каждое состояние как нечто самостоятельное и отдельное, нечто “само по себе”, поскольку психический мир недискретен. И та зона сознания, где пребывают дискретные единицы (знаки, слова), при активизации сознания взаимодействует с континуумом бессознательного, хотя это не более чем предположение.
Имя ЭС может быть понято только как знак определенного психо-физического состояния, которое можно почувствовать, описать (ком в горле, сердце сжимается), идентифицировать. При этом в идентификации своего психо-физического состояния человек ошибиться не может, хотя может и “сказать неправду”. Чего не может сделать человек со своим состоянием, так это его понять. Понять не причину его (она может быть очевидна), а суть, что оно такое. Мешают этому те отношения дополнительности, которые складываются между анализом (мышлением) и переживанием. Выше приводились мысли А.А.Потебни и Л.С.Выготского, объясняющие эти отношения. Объяснение естествоиспытателя сводится к тому же: ”Если мы пробуем анализировать наши переживания, мы перестаем их испытывать”. Так что описать эмоциональное состояние не через ”ком в горле” (он возникает при разных состояниях), а в привычных дифференциальных компонентах, оставаясь в пределах не психологического, а лингвистического пространства, невозможно.
А.Вежбицкая признает, что “невозможно определить, что стоит за словами печаль и страх”, но не считает невозможным их истолкование. Для истолкования имен ЭС А.Вежбицкая избрала путь описания их через семантические примитивы с препарированием прототипических ситуаций, внешних условий — каузаторов ситуации. Для наших рассуждений важно сейчас то, что имена ЭС были бы вполне конкретны, если бы были видимы их означаемые. Кстати сказать, имена состояний типа боль С.Крипке относит к жестким десигнаторам, как и имя вода.. Однако стало уже традицией включение имен физических и эмоциональных состояний в группу предикатных имен, которые являются нежесткими десигнаторами. Это противоречие обусловлено тем, что, обозначая модусы человеческого организма, имена состояний предикативны. Будучи субстантивами, они опредмечивают состояния. Эти “предметы” человек знает соматически, но не извне, а изнутри. Он это чувствует. А особенность глагола чувствовать, как указывает А.Вежбицкая, состоит в том, что, несмотря на его многозначность, “существует один компонент, общий для всех... значений. Этот общий компонент — нечто во мне (нечто в моем теле) сообщает мне...”. Именно недоступность физических и эмоциональных состояний прямому визуальному наблюдению предопределяет традиционное включение их имен в зону абстракций. И у этой традиции есть психо-лингвистическое обоснование: имя фрагмента невидимого мира тяготеет к мифологизированности, а это значит, что оно обрастает такими ассоциациями, которые выражают не логику сознания в его ипостаси “мышление”, а “логику” бессознательного, вытекающую из индивидуального опыта личности и имеющую статус “приращенного смысла” как результата взаимодействия индивидуума и контекста — внешнего мира.
То же самое происходит и с именами межличностных отношений: враждебность свою и чужую мы знаем в прямом смысле слова изнутри. Так что это имена физического мира и с интеллигибельным (метафизическим) прямо не соотносятся. Но поскольку их означаемыми являются фрагменты невидимого мира, они мифологизируются. Имена физического невидимого, но чувствуемого мира занимают промежуточное положение между собственно конкретной (физический видимый мир) и собственно абстрактной (невидимый метафизический понимаемый мир) зонами: мир внутренних переживаний материален, но невидим, невидим и при этом непостигаем, но ощущаем изнутри, “чувствуем”. Чувства порождаются либо ощущением, имеющим осознаваемую внешнюю каузацию (есть причина), — радость, страх, либо ощущением, идущим изнутри — беспричинная радость, страх. Надо сказать, что осознаваемость/неосознаваемость причины состояний дает новое основание для их разграничения. Дж. Р.Серль считает, что “беспричинная тревога, уныние и радость не будут интенциональными; когда же они на что-то направлены, они интенциональны” (из предшествующего текста следует, что “направленность” нужно понимать как обусловленность конкретной причиной: восторг, уныние и тревога имеют конкретный повод). В любом случае чувства порождаются ощущениями, осознаваемыми или неосознаваемыми, а выражаются как эмоции. Имена эмоций расчленяют континуум психического состояния человека, а тем самым и измеряют его.
К этой зоне примыкает большая группа оценочных субстантивов с возможным их разделением (см. приложение): существительные “со значением оценочным — для именования предмета оценки и предицируемой оценки”. Общность абстрактного имени с оценочным состоит в том, что оба эти типа имен являются достаточно пустыми контейнерами, первый из которых заполняется мыслью, а второй — эмоцией, а часто они сопутствуют друг другу (апломб, стереотип). Только так они и становятся достоянием отдельной личности. Осознание самим говорящим присутствующего в его сознании оценочного отношения к какому-либо воспринимаемому конкретному явлению обусловливает его выбор эмоционально маркированного слова из синонимического ряда (лошадь — конь — кляча). Эмоциональная оценка переводит имя из зоны конкретного в зону абстрактного. Так что стилистические синонимы и их нейтральный коррелят находятся в разных плоскостях сознания и соответственно на разных уровнях абстракции.
Г. Фреге писал: “Употреблю ли я слово “лошадь”, или “конь”, или “лошадка”, или “кляча”, я тем самым отнюдь не выражу различных мыслей. Утверждающая сила мысли не распространяется на то, что отличает эти слова друг от друга”. Думаю, что стилистически маркированные слова есть форма выражения мысли, а форма способна ее модифицировать. Слово вне научного языка (в обыденном, художественном сознании) есть формо-содержание, в котором мысль об объекте и отношение к нему сливаются в единицах, названных в некоторых работах “прагмемами”. С констатации факта мысль в этих единицах смещается в зону оценки. Меняется и их место на шкале.
Оценки делятся на две большие группы: рациональные и эмоциональные, рациональные — на параметры и нормы. Выделенные нами имена параметров включаются исследователями в так называемую “металексику”. Однако и в этой лексической подгруппе обнаруживается интервал абстрактности. Под термином “металексика” объединяются такие единицы, как предмет, процесс, ситуация, отношение, форма, вид, размер и др. В концепции Г.А.Золотовой (см. ниже) имена типа действие, количество, возраст, владелец, лицо, человек и др. выделяются в группу категорий. Очевидно, однако, что и в первой и во второй группах присутствуют имена разного уровня абстракции: вид соотносится с именами форма и размер, а владелец, лицо — с именем человек. Поэтому представляется целесообразным разделить метаимена на параметры и категории. Метаимена-параметры — это имена параметров физического мира (рост, вес, скорость), а имена-категории — это параметры физических параметров (предикаты предикатов — субстанция, ситуация, норма), а также параметры нефизического мира. Особенность метаимен (параметров и категорий) состоит в том, что они охватывают такое множество явлений, означая “единое во многом”, что для них не существует более общего родового понятия. Поэтому эта лексика и считается “вспомогательной, задающей максимально обобщенное представление о типах реалий” и их отдельных аспектах.
Как мы пытались показать, у этих имен есть своя зона референции и свое содержание, которое непросто обнаружить, потому что обыденному сознанию достаточно знания синтактики этих имен, однако научное сознание стремится познать стоящую за метаименами действительность. О словах предмет и вещь уже говорилось, а таким словам, как событие и факт, посвящена специальная литература.
Имена типа (1) застой, анархия или власть, авторитет — тоже своего рода параметры, как и (2) длина, рост, разница только в том, что имена (1) являются особой мерой жизненного континуума общества. Именно такие абстрактные слова называются “культурными концептами”, “антропоцентрическими именами”. Ю.И.Левин назвал такого рода имена “экзистенциалами”, передающими информацию о “модусах человеческого существования”. 
Поскольку экзистенциалы являются мерой невидимого, а это невидимое связано с человеком (с его отношениями, социальными связями, статусом), то возникают коннотативные элементы смысла имен, обусловленные поляризацией восприятия жизненных ситуаций на эмоционально-оценочной шкале: застой, безработица, анархия — ”плохо”, авторитет, вкус — ”хорошо”. Такие слова, как власть, мода, амбиция, имеют разные коннотации в зависимости от мировоззрения каждого и его социальной самоидентификации. Есть коннотации и у метаимен-категорий: они воспринимаются как книжные с вытекающим из этого прагматическим следствием.
Важно подчеркнуть, что имена рациональных оценок социальных отношений, как и имена этических и эстетических норм, имеют при констатирующем содержании коннотативные эмоционально-оценочные семы. Существует точка зрения, согласно которой все коннотативные имена и глаголы составляют особую группу единиц под названием “прагмемы”. В прагмемы попадают как имена сговор, потуги, где оценочный компонент вплетен в их семантическую структуру, так и имена социальных параметров, где оценочная сема представлена имплицитно. Например: безработица — ’незанятость в трудовой деятельности’. Это констатация возможного факта. Но такое положение человека в обществе оценивается негативно. В содержании слова война нет никакой оценки, тем не менее такое состояние отношений государств, такое положение дел, такая ситуация оценивается социумом негативно. Принимая термин “прагмема” и считая его удачным, мы, однако, видим в таких словах, как мир, свобода, произвол, война, “квазипрагмемы”.
Между именами чувств и отношений, означающими невидимый, но физический мир, и именами оценок, означающими мир метафизический, расположены имена-“агрегаты”. Как уже говорилось, это термин Лейбница, заключающий в себе идею собирательности, оформленную как словообразовательно (человечество), так и лексически (народ). Агрегаты в нашей классификации — это такие имена, которые означают лишь необозримое множество (войско, но не рой). Агрегаты сходны с отвлеченными именами в том, что они соотносятся с действительностью опосредованно, через производящее слово. Сходство агрегатов с конкретным именем состоит в том, что они означают фрагменты материального мира, а с именами умопостигаемыми — в том, что эти фрагменты необозримы. При этом производное имя-агрегат может быть как однокорневым (человечество), так и супплетивным, поскольку у двух соотносительных по смыслу единиц отсутствует формальная общность, но есть семантическая, выражающая неуникальное, достаточно регулярное значение (ср.: шить-портной, красить-маляр). Семантически соотносимые имена люди — народ оказываются связанными теми же отношениями, что и имена корабль — флот. В терминах лексических функций это регулярное отношение выражается через смысл MULT.
Необозримое множество может быть составлено как из единиц одной природы, гомогенных (народ, богема), так и из единиц разнородных, лучше сказать, разновидовых. А.Вежбицкая предлагает разграничивать таксономические имена (птица) и собирательные типа мебель: “птица — таксономическое понятие, соотносимое с определенным "типом живых существ", но мебель никоим образом не таксономическое понятие: это собирательное понятие, которое соотносится с разнородной совокупностью предметов различных типов”. С этой аргументацией нельзя не согласиться как с чем-то само собой разумеющимся, что не требует доказательств. Доказательства кажутся необходимыми, чтобы имя мебель отграничить от собственно собирательных, с одной стороны, и от гиперонимов — с другой. Имя мебель объединяет разновидовые предметы на функциональной основе (стул, стол, шкаф), тогда как гипероним объединяет их на логической (водоем — река, ручей, озеро). От собирательных их отличает, как было сказано, гетерогенность.
Исследуя словообразовательные значения, Е.С.Кубрякова говорит об уровнях абстракции единиц языка, посредством которого они могут быть описаны, то есть единиц метаязыка. Единицы типа предмет, процесс, действие, качество, признак, свойство она называет “словами-идентификаторами высокого уровня абстракции”. Именно единицы этого типа К.Леви-Стросс обозначил как “мифемы”: “мифемы — это тоже слова, но это слова с двойным значением, слова слов, одновременно функционирующие в двух планах — в плане языка, где они сохраняют свое лексическое значение, и в плане метаязыка, где они выступают в роли элементов вторичной знаковой системы”. Мифом считает В.В.Налимов и такую категорию, как личность. Он пишет: “Личность — миф, почерпнутый нами откуда-то из глубин нашего сознания и скорректированный всем нашим жизненным опытом (включая наш опыт общения с наукой) и доступным нам опытом культур прошлого”. Очевидно, мифологичность — общее свойство имен собственно абстрактных, отражающих (и создающих) умопостигаемый метафизический мир. Если же учитывать языковое поведение имен чувствуемого физического мира (имен психофизических состояний и социальных отношений), то мифологичность как свойство имени определяется невидимостью стоящего за именем фрагмента действительности. Таким образом, мифологичность можно считать свойством всех имен невидимого мира, связанным с его недоступностью зрению.
Иерархия единиц метаязыка есть особое преломление иерархии единиц языка естественного. На высшей ступени этой лестницы стоят метаимена-категории — предельно абстрактные и предельно пустые слова (место, причина, цель, вид, условие, вещество) — своего рода “эталоны эталонов” элементов действительного мира, его метамеры. Они предикаты высшей степени абстракции, категории в прямом смысле слова, если иметь в виду, что слово “категория” в переводе с греческого означает ‘предикат’. Их информативная недостаточность, как утверждает О.П.Ермакова, делает их зависимыми от окружения как внешнего, так и внутреннего. О.П.Ермакова пишет, что эти слова могут быть членами предложения “либо в сочетании с зависимыми словами, либо с включением... определителей” (не к месту, не на месте). Метаимена-категории не помещены в схему, поскольку для обыденного сознания они являются десемантизованными, строевыми элементами текста. 
Г.А.Золотова предложила достаточно простой и эффективный способ текстового, а не словарного исчисления категориальных лексических смыслов (и уровней обобщения), релевантных, как она пишет, “для синтаксического функционирования слова”, — находить “конструкции двусоставных именных предложений с квалифицирующим значением”, которые синонимически соотносимы с исходным, например: В саду растут яблоки. Сад — место, где растут яблоки. Он отсутствует по болезни. Болезнь — причина его отсутствия.
Такие синтаксические трансформации оказываются релевантными и для семантической теории слова, поскольку позволяют выводить имена-идентификаторы, далеко отстоящие от материального действительного мира. Важным фактором оказывается языковой способ выведения категорий. Помимо названных абстракций Г.А.Золотова выводит следующие: тема, адресат, орудие, время, побуждение, условие, качество, занятие, действие, состояние, вместилище, содержимое, количество, возраст, материал, профессия, владелец, человек, лицо. Критическое отношение к составу группы нами уже было высказано. С точки зрения ее абстрактности она неоднородна. Внутри выведенных единиц возможна их группировка в новые парадигмы, оформлять которые будут такие абсолюты, как время, пространство, свойство, причина. А сравнение выделенных в языке категорий с категориями Аристотеля (сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, состояние, действие, страдание, или “претерпевание”) позволяет увидеть общее и частное в классификации и квалификации связей явлений мира разными языковыми сознаниями. 
Если соединить начало шкалы (предельно конкретное имя) с ее концом (предельно абстрактным именем, означаемое которого принимается на веру), то мы получим такое сцепление эмпирически полного и интеллектуально пустого с эмпирически пустым и интеллектуально полным, которое демонстрирует модель их существования в сознании и поведения в тексте. Классическим примером такого сцепления в обыденном языке является ось времени, а в языке поэтическом — колтун пространства.
Стратификация имен по степени их “конкретности/абстрактности” воплощает стратификацию реальной действительности (материальной и идеальной), реалий, стоящих за словом, в зависимости от того, как эти реалии воспринимаются, как переносятся именами в сознание и как “переживается” смысл их имен. Реалии не что иное, как форма проявления сознания: его направленности (интенциональности), избирательности и творческой активности.
Единственная реальность сознания — мир идей. Идея есть результат переноса вещи в сознание. Но поскольку неоднородны вещи, неоднородны и их идеи, существующие в разноуровневых плоскостях сознания. Если определять конкретное и абстрактное имя через предикат, то имя конкретное — предикат вещей, а имя абстрактное — предикат имен (идей). В зависимости от удаленности от вещей и предметов выделяются предикаты разных порядков. Конкретное имя исчисляет единичные предметы материального мира, квантуя дискретные формы; абстрактное имя, квантуя идеальный континуальный мир, измеряет его, придавая ему формы.
Предложенная антропоцентрическая шкала восприятия реалий вместе с герменевтической шкалой, в основе которой лежит степень ясности и отчетливости идей, позволяет создать новую синтезированную шкалу — феноменологическую, которая обеспечит получение более точных знаний о существовании разного типа имен в коллективном языковом сознании. 

Глава 2
РАЦИОНАЛЬНОЕ И ИРРАЦИОНАЛЬНОЕ 
В АБСТРАКТНОМ ИМЕНИ И СИСТЕМА 
ПОНЯТИЙ ЯЗЫКОВОЙ ЛИЧНОСТИ
Для того, чтобы мыслить смысловое,
“рациональное”, оказывается необходимо
примышлять тут же момент “иррационального”,
без которого самый смысл теряет определенность 
и очертания, т.е. обессмысливается.
А.Ф. Лосев
В словаре Ф.А.Брокгауза и И.А.Ефрона слово честь считается трудно определимым, "трудно поддающимся формулировке". Как пишет автор словарной статьи "Воинская честь", “вещь, стоящая за словом, необходима как условие быта военных, всеми осознается, а сущность почти не улавливается". 
Особенность абстрактного имени, как уже говорилось в первой главе, состоит в том, что его зоной референции является фрагмент идеального действительного мира, а не материального. Содержание абстрактного имени, имея индуктивно-дедуктивный характер, доступно интуиции и труднодоступно рациональному дискурсивному мышлению. Абстрактное имя фиксирует а) “единое во многом”: категории — материя, пространство, причина, б) единое как возможность для многого — параметры (качество, свойство), в) единое как идеал для многого — этические и эстетические нормы (добро, справедливость, красота), то есть вечное и неподвижное в преходящем. Особое место среди этих категорий занимают те, что составляют Дух, а это, как пишет В.И.Даль, “ум и нрав, слитно образующие дух”. Ко нраву он относит такие подчиненные понятия, как “воля, любовь, милосердие, страсти”.
Философское понятие дух очень широкое и означает нематериальное начало в человеке (ФЭС). Из этого вовсе не следует, что духовное все то, что нельзя потрогать рукой. Эмоции не дух, хотя овладение духовными ценностями и сопровождается эмоциями, проявляющимися как соматические реакции — сигналы того, что сознание над ними “трудится”. Дух и духовность — это все то, что может быть охвачено параметрами “добро/зло”, “прекрасное/безобразное”, “истинное/ложное” и составляет такие сферы, как нравственность, искусство и наука. Имена, обслуживающие эти сферы духа, осваиваются личностью через постижение их смысла. Сущность, стоящая за ними, никогда сознанию окончательно не откроется, но к созерцанию ее оно всегда будет стремиться. В каждом из абстрактных имен “целое облако философии конденсируется в каплю грамматики”. Вот почему ускользает, “почти не улавливается сущность”, стоящая за именем честь. 
Что касается таких абстракций, как этические понятия, то их особенность, как уже было отмечено, заключается в рассмотрении разумом сущего с позиций должного, то есть в формировании отношения к тому, что есть, с высоты того, что должно быть. В отличие от душевных состояний, о которых человек знает изнутри и знает, что он их знает, состояния духа человек осваивает как возможность.
Идеализированная действительность совпала бы с сущим, если бы в мире все складывалось в соответствии с представлениями коллективного разума этноса: логично и рационально. Но именно потому существуют этические понятия, что жизнь не разумное, а “природное” образование и люди руководствуются в жизни не логикой и всеобщей целесообразностью, а личными потребностями и интересами, далекими от какой бы то ни было рациональности. При этом коллективное сознание знает, что люди как социум не могут существовать без разумных (понимаемых и принимаемых каждым) ограничителей индивидуальной свободы, и выработало “неидеальный идеальный” инструмент — этическое понятие, отлитое в слово.
Ж.Пиаже приводит большую цитату из работы Э.Клапареда (Clapared E. La psichologie de l’intelligence), в которой наше внимание привлек вопрос: “Как индивид пришел к тому, что спрашивает о причине, цели, месте, как он стал этим интересоваться?” Ответ таков: “Мы вправе думать, что интерес к этим категориям возник только тогда, когда оказалось невозможным осуществить действие в отношении одной из них. Потребность создает сознание. Нет затруднения в применении, значит, и нет осознания... потребности”.
Причина, цель — это общефилософские категории, одна из которых характеризует существующие в мире взаимодействия и связи, а другая — сознательную деятельность человека. Но этические понятия — тоже категории, характеризующие (отражающие) определенный вид общественных отношений (нравственные отношения: поведение человека, рассматриваемое с позиций существующих требований) и создающие одну из форм общественного сознания — мораль во всем многообразии ее аспектов. Возникает парадокс: природа этических понятий такова, что они вырастают из ограничения индивидуальных потребностей, которое выступает как препятствие к их удовлетворению. Этические понятия и выполняют функцию регуляторов поведения каждого в интересах всех.
Одни из них являются отражением существующих в обществе форм внешней регуляции поведения (честь, репутация), а другие — внутренней, или саморегуляции (совесть, вина). Но это сплошь идеализированный мир, поскольку за этическими понятиями стоит идея должного, которой не соответствует существующее положение дел в целом, однако есть отдельные образцы соответствия идеалу. Стремление коллективного разума сократить расстояние между сущим и должным делает этические понятия актуальными во все времена.
Ф.М.Достоевский в “Сне смешного человека” дал блестящий анализ природы этических понятий: Они узнали стыд, и стыд возвели в добродетель. Родилось понятие о чести, и в каждом союзе поднялось свое знамя. Они познали скорбь и полюбили скорбь, они жаждали мучения и говорили, что Истина достигается лишь мучением. Тогда у них явилась наука. Когда они стали злы, то начали говорить о братстве и гуманности и поняли эти идеи. Когда они стали преступны, то изобрели справедливость. С художественным текстом можно сравнить научный, в котором обозначается та же проблема: “Моральные отношения как один из видов общения основываются на таких формах познавательной деятельности, как воображение и интуиция, способствующих постижению нравственных мотивов, моральных принципов, всего содержания внутреннего мира другого человека”.
Адекватное отражение в слове того, что им обозначается (идея), еще не есть сущность отражаемого явления (эйдос), но есть непременное условие приближения к этой сущности. В именах этических понятий, в отличие от конкретных имен, прототипы — артефакты, хотя их “сырье” принадлежит действительному материальному миру. Это поступки людей, возведенные в ранг добродетели или злодеяния. Получается, что этические понятия вырастают из осмысления межличностных взаимодействий, а действия людей осмысляются как поступки со знаком плюс или минус, когда есть для этого мера — имена, вмещающие эти понятия.
Сложность этических понятий обусловливается отсутствием у них какой бы то ни было видимой физической опоры в материальном мире, если не считать такой опорой звуковую (материальную) форму слова. Справедливости, о которой Лейбниц написал, что она существует в материальном мире, не видят так, как видят лошадь, потому что она явление еще более редкое, чем лошадь. В условиях высокой культуры справедливость является нормой жизни, она видна всем, сущность ее прозрачна, а дефиниция имени не вызовет больших затруднений. 
Что же касается осознания вещи, “стоящей за словом честь”, которое отмечается в словаре Брокгауза и Ефрона, то о-сознание вещей, то есть перемещение их из мира материального в мир идеальный, невозможно вне семиозиса. Но ничего общего осознание вещи (принятие сознанием того, что вещь существует как нечто реальное для сознания в материальном или идеальном мире) и функционирование ее означающего, бессознательно усваиваемое в процессе овладения родным языком, не имеют с осознанием содержания слова. Можно считать, что говорящие владеют значением абстрактного имени только в том случае, если под значением слова понимать вслед за Л.Витгенштейном его употребление. Как известно, владение естественным языком не связано непосредственно со знанием говорящим интенсионалов имен (содержания понятий), тем не менее высокий уровень языковой компетенции невозможен без какой-либо формы этого знания.
Выделение словом какого-либо фрагмента действительности и осознание содержания самого слова — это разные ментальные действия: в одном случае внимание (и сознание) направлено на внешний объект (если это конкретное имя), а в другом внимание направлено на сознание. Л.Витгенштейн различал даже взгляды, сопровождающие эти действия: “сосредоточенный взгляд” при восприятии внешнего объекта и “отсутствующий” при восприятии собственного сознания. Хотя, как кажется, отсутствующий взгляд — свидетельство сосредоточенности внутреннего взора. Сосредоточенность сознания на содержании слова открывает человеку мир, стоящий за словом, тогда как безразличие говорящего к содержанию абстрактных имен является причиной коммуникативных неудач, поскольку интенсионал абстрактного имени определяет его экстенсионал, но не наоборот, как, например, у конкретных имен естественных объектов. 
Я.Рейковский считает, что представление о способности к сознательной ориентации как способности к словесному выражению внутренних и внешних процессов довольно распространенное, но не совсем верное. Он пишет, что “невозможность дать словесное описание некоторого переживания не означает неосознаваемости этого переживания”, поскольку “существуют различные исполнительные системы” (графические, вокальные или иные). Это в полной мере относится к словам, содержание которых становится объектом осмысления.
Осознание содержания “трудных” абстрактных слов, конечно, необходимо для их функционирования, однако способ их осознания не обязательно дискурсивный. Выше была приведена цитата из работы А.Бергсона, назвавшего абстрактные имена интуициями. Это название в первую очередь относится к культурно значимым концептам (экзистенциалам). Дискурсивный способ осознания абстрактных имен, как мы попытаемся показать в следующей главе, вторичный не только для обыденного сознания, но и для научного. Интуитивный способ постижения смысла абстракций на менее глубинном уровне сознания манифестируется ассоциациями. Это означает, что содержание “интуиций” осмысляется метафорически (если точнее, то символически), а опосредуется такое осмысление графически (геометрически)*. Таким образом, можно выделить несколько уровней сознания, где происходит осмысление абстрактного имени: интуитивный — геометрический — метафорический — дискурсивный.
Интуитивное осознание культурно значимого концепта, например имени этического понятия, может выражаться практически, в поведении: не умея раскрыть содержания слов (понятий) честь, достоинство, человек ведет себя в соответствии с тем, что они от него требуют — он заботится об отношении других к себе, потому что и в себе и в другом он видит личность — одну из основных нравственных ценностей. Это первый уровень морального сознания. Такой человек знает абстрактные этические понятия интуитивно-практически, а не теоретически. Он воспринимает их как императивы, как ставшие внутренними приказы, на уровне “так надо”, без понимания, почему “так надо”. “Если мы имеем идею равенства, красоты, совершенства, добра... то они существуют в нас сами собою, безусловно, и мы лишь как мерку прикладываем их к видимым предметам”, — полагал В.Одоевский. Естественный вопрос: откуда эта мерка? Из разума, в который она внесена традицией. Поэтому априорность нравственных понятий кажущаяся и может быть снята контраргументом: встреча со словом — такой же опыт, как и встреча с предметом. Добро, зло, ненависть, тоска, долг, принцип — такие же реалии (овеществленные состояния и отношения — Р.Якобсон), как стол и шкаф. Разница между ними состоит в том, что предмет, существуя вне нас, может быть воспринят, даже если он никак не назван. Абстрактная же сущность может быть воспринята только тогда, когда есть слово, в котором она отражена.
Аристотель полагал, что “мы не знаем истины, не зная причины”, и это, очевидно, так. Но истины бывают разные, и причины, объясняя истинные связи и взаимодействия вещей, не способны раскрыть метафизической сути самих вещей. Нельзя не согласиться с мыслью Б.Парти, что “компетентный носитель языка не знает... интенсионалов слов своего языка, это означает почти то же самое, что он не знает всего о мире, в котором живет”. Возникает важная проблема гносеологического статуса имени в индивидуальном сознании. И приобретает она вид не интенсионала, связанного с логическим знанием, а “гносемы”, связанной со знанием метафизическим (интуитивным).
Сказанное в полной мере относится к рассматриваемым словам. Первый уровень морального сознания, как было отмечено, представлен основным набором заповедей-императивов, то есть руководством к поведению. Непременным условием практического знания является наличие в сознании таких “вещей”, как личность, честь, достоинство, справедливость, приличие, и многих других. 
Если же эти имена наличествуют в индивидуальном сознании человека как имена идей (но еще не понятий), регулирующих его поведение, то уже можно говорить, что они представлены в сознании как “гносемы”, а это дает возможность охарактеризовать субъекта сознания как личность второго уровня морального сознания. “Приоритет "отношение с людьми"... зеркально отражается в развитии отношений с предметами и в конце концов с духовными сущностями”. В случае отсутствия имен этических понятий квалифицировать сознание человека как моральное нельзя или можно вычленять его нулевой уровень, поскольку “составляющие” этого сознания (“духовные сущности”) не представлены. Не может быть такому человеку приписан предикат личность.
Предикат личность в сравнении с предикатом человек, как отмечалось в первой главе, — предикат второго порядка. Но даже возможность индивидуума называться человеком М.Мамардашвили связывал с его способностью мыслить: “Человеческое в человеке есть нечто, не имеющее механизма естественного рождения... никого нельзя вынудить быть человеком... мысль есть необходимый элемент того органа, посредством которого в человеке рождается человеческое”. Только личностный смысл как единица динамичной структуры — сознания делает человека личностью.
Общее свойство знака быть знаком чего-то производно от гносеологического отношения говорящего к знаку. Ч.Моррис писал: “З (знак. — Л.Ч.) есть знак Д (десигната) для И (интерпретатора) в той степени, в какой И (интерпретатор) учитывает Д (десигнат) благодаря наличию З (знака)”. Интерпретационные возможности носителя языка производны от его понимания знака и касаются в первую очередь знаков понимаемых (абстрактных имен), не охватываемых остенсивным определением.
Чаще всего имена этических понятий существуют в индивидуальном сознании с расплывчатым, неотчетливым интенсионалом (как и многие другие абстрактные имена), несмотря на то, что язык (русский язык) представляет сферу морального сознания достаточно дифференцированно: раскаяние — угрызения, стыд — позор, совесть — честь — репутация, обязанность — долг, грех — вина и под. 
Независимо от индивидуального сознания в коллективном языковом сознании (интерперсонально) культурно значимое абстрактное имя существует как акустический образ ("звон", "звучание") и ассоциативно связанный с ним семантический образ (“ореол”, интуитивный инвариант)*. Применительно к абстрактному имени можно сказать, что звуковой образ слова предшествует семантическому, который складывается в длительном процессе практической деятельности. “У народов, не обладающих письменностью, "язык — способ действия, а не просто зеркальное отражение мысли", и эти бесписьменные народы "считают, что слова обладают огромной силой"”, цитирует Онга Дж. Стюарт. Стюарт пишет: “Онг и другие ученые показывают, что образование в первичных устных культурах обеспечивается благодаря биологической в основе своей силе ритма и обучение новой информации происходит таким образом, что она включается в периодически повторяемый акустический образец. ...Было выявлено, что звук — более важная особенность человеческого сознания, чем до сих пор признавала визуально-ориентированная западная наука”. Мы позволили себе такую большую цитату, потому что она многое проясняет, на наш взгляд, в существовании абстрактных имен в коллективном и индивидуальном сознаниях и их функционировании в письменных культурах. 
М.М.Бахтин писал, что “наша речь полна чужих слов, разной степени чужести или разной степени освоенности, разной степени осознанности и выделенности”. С этим высказыванием перекликается мысль Ч.Морриса: “Знак объекта в одном предельном случае... может просто привлечь внимание интерпретатора к объекту, тогда как в другом предельном случае знак позволит интерпретатору учесть все существенные признаки объекта при отсутствии самого объекта”. Абстрактные слова осваиваются, тогда как имеющие опору в виде инвариантного наглядного образа (прототипа, стандарта) имена фрагментов и явлений материального мира усваиваются.
Учесть все “существенные признаки” такого метафизического объекта, который стоит за абстрактным именем, невозможно, потому что сознание должно быть обращено само на себя. Но то, что знает об этом объекте язык, можно выяснить из анализа так называемого “морального языка”, а также из анализа свободной и метафорической сочетаемости его имен в обыденном языке (например: Долг руки вяжет). Однако это знание не логическое, а мифологическое. При этом “подлинно глубокая символика... не зависит от словесных ассоциаций отдельного языка; она прочно покоится на интуитивной подоснове всяческого языкового выражения”, отмечал Э.Сепир.
Переводя с метафорического языка (“семантический ореол”) на рациональный, можно сказать, что семантический инвариант содержания АИ, обеспечивающий его относительное понимание и возможность употребления, значительно меньше вариативной части, производной от опыта личности, но укоренен он значительно глубже — в интуитивной сфере сознания, тогда как вариативная часть, представленная метафорически в менее глубинных сферах, на поверхностном уровне сознания (в его “светлой” зоне) выражена дискурсивно.
Примат языка над идиолектом состоит в том, что слова и их смыслы существуют в культуре этноса независимо от того, владеет ли ими отдельный субъект. И.Г.Гердер предельно категорично выразил связь абстрактных имен и уровня культуры: “Что означают слова: прекрасное, целесообразное или слова: интерес, форма, понятие, общее чувство (выделено мною. — Л.Ч.), известно всем. Любая нация обнаружила бы отсутствие культуры, если бы для нее эти слова имели неопределенный смысл или допускали произвольное толкование”. Следует, как кажется, развести два модуса существования абстрактного слова: в культуре (коллективном сознании, взятом в его исторической перспективе) и в индивидуальном сознании (уровень личностного смысла). Как наше личное незнание ничего не изменяет в природе, так невладение содержанием АИ ничего до поры до времени не меняет в языке этноса, зато меняет в структуре сознания индивида. Если индивидов с лакунами в сознании много, то может что-то поменяться и в культуре этноса, поскольку "характер всецело соткан из истории и традиции". И.Кант даже неопределенное употребление слова приравнивал к его потере. А одним из злоупотреблений словами Лейбниц считал пустоту имени, которая, по его мнению, проявляется как в отсутствии соотносимой со звучанием идеи, так и в соединении с именем несовершенной идеи. В этих случаях, как пишет Лейбниц, “в мыслях имеется нечто пустое или глухое, заполненное только названием”.
Выступая по телевидению и говоря о репутации как о жизненном факте, Д.С.Лихачев отметил, что этого слова сейчас нет: Она (репутация. — Л.Ч.) подменена характеристикой, ее нет в слове, ее нет в жизни (ТВ 09.09.1990). Исчезло понятие приличие, которое “некогда составляло непоколебимую основу поведения российского интеллигента” (И 06.12.1991), и слово все реже употребляется. О том, что нравственные слова милосердие, сострадание, приличие, честь, совесть и многие другие были вытеснены из нашего общественного сознания на долгие годы, написано уже очень много. Произошло крушение, а вернее — насильственная ломка традиции, в которой эти слова существовали как закон, внутренний категорический императив, регулирующий поведение человека и общества в целом. В своем послании к римлянам св. апостол Павел говорил: “Где нет закона, нет и преступления” (IV, 15,); “И до закона грех был в мире, но грех не вменяется, когда нет закона” (V, 13); “Без закона грех мертв” (VII, 8). А закон, как известно, воплощен в слове.
Акустический образ АИ узнают раньше, чем его содержание, но только если он “на слуху”, “витает в воздухе”. Если же этого нет, то нет и содержания, которое надо осваивать. При этом возможности коллективного сознания в овладении действительностью определяются спецификой самой действительности — ее материальностью или идеальностью. Возможности индивидуального сознания производны еще и от специфики самого сознания, его ориентированности. “Довольно многие люди способны постигать лишь субстанцию, доступную воображению, — телесную и вдобавок ощутимую. Они не ведают, что при этом существует много других субстанций — умопостигаемых”. Однако есть и другие возможности других людей, другого типа сознания, другого способа бытия. Л.Ландау выразил свой восторг перед мыслительной силой человека: “И, может быть, величайшим триумфом человеческого гения является то, что человек способен понять вещи, которые он уже не в силах вообразить” (как, например, тысячеугольник, приводимый Декартом в качестве иллюстрации умопостигаемой субстанции).
В структуре языковой личности Ю.Н.Караулов выделил такие важные уровни организации языковой личности, как вербально-семантический и лингво-когнитивный. Уровень “Как пройти” и “Где почта” Ю.Н.Караулов считает нулевым для исследования языковой личности, уровнем “нейтрализации языковой личности”. А начинается языковая личность, по его мнению, “по ту сторону обыденного языка, когда в игру вступают интеллектуальные силы”, то есть там, где, по нашему мнению, начинается просто личность. И тогда к трем ярусам Ю.Н.Караулова можно добавить еще по крайней мере два в зависимости от степени осознания содержания абстрактных имен разной степени абстрактности.
Представляется, что на нулевом уровне нет языковой личности, есть только говорящий. Принимать выделение этого уровня можно с одной оговоркой: слово личность десемантизируется в терминологическом сочетании “языковая личность”. О нейтрализации языковой личности можно говорить разве что в случае обнаружения единомыслия, а не в случае отсутствия мысли.
Обретение смысла рассмотренных АИ осуществляется в диалоге личности с культурой (размышление) и с другими личностями (интеллектуальное общение), что и составляет дискурс. При этом, как отмечал А.Ф.Лосев, “одно и то же предметное содержание слова* разные народы понимают по-разному, в сфере народа — по-разному понимают разные индивидуумы, в сфере индивидуума — понимание разнится по разным временным моментам и условиям“. Это означает, что понимание имени варьируется в пространстве и во времени (в синхронии и диахронии).
Осваивая АИ (а это процесс длиною в жизнь), личность устраняет их семантическую неопределенность, что прямо ведет к умножению сущностей. Носитель языка, узнавая больше абстрактных слов, имеет возможность больше узнать и стоящих за ними идей. Так формируется составная часть менталитета “лингвалитет” (термин В.П.Григорьева). Только в науке умножение сущностей может расцениваться как пустое занятие (“без надобности”). Естественный язык не телеологичен. Все, что есть в языке, — достояние социума и может стать достоянием индивида, если этот индивид — личность, если он осознает свою причастность к культуре народа, осознает себя его частью. Более точно, однако, выразил эту мысль Л.Витгенштейн: “метафизический субъект — граница, а не часть мира”. Культурные концепты передаются языковой традицией, научные — научной языковой традицией.
Овладевая предметным миром, ребенок идет, как правило, от предмета к слову, его называющему. Видя животное, например собаку, ребенок узнает название. Он узнает имя вместе с предметом. Предметный мир вводится в сознание человека остенсивными определениями через идентифицирующую структуру “Это — Х” (по Н.Д.Арутюновой, это один из видов предложений тождества, так называемое предложение денотативного тождества в рамках отношений идентификации, или таксономическое предложение) независимо от того, услышал ли ребенок сначала слово собака от родителей, а потом увидел предмет или увидел предмет и услышал слово одновременно. Через остенсивные определения формируется значение конкретного слова. Имея смутное представление о понятии, соотносимом со словом собака, ребенок правильно его употребляет, поскольку ясен образ (“стереотип класса”, “идеальный референт”), стоящий за ним, поскольку ясность образа подкрепляется словоупотреблениями (собака лает, рычит, кусается, виляет хвостом и т.д.) и поскольку владение естественным языком не связано непосредственно со знанием интенсионалов имен. 
Как отмечают психологи, онтогенетически конкретное (наглядное) предшествует абстрактному, и имена вещей выделяются ребенком раньше, чем имена качеств, что раскрывает общее свойство сознания выделять конкретное прежде абстрактного* и подтверждается различием как в форме существования содержания конкретных и абстрактных имен в сознании, так и в способах их освоения.
Овладевая миром духовным, миром культуры, ребенок всегда идет от слова. Он узнает его в значении очень приблизительном (а оно первично по отношению к его последующему функционированию), но достаточно поляризованном на шкале “хорошо — плохо”. Особенность этой шкалы состоит в том, что “уже простая оценка "хорошо" или "плохо" есть рефлексия ситуации в обобщенных недифференцированных эмоциональных эталонах”. Смысл таких слов, как добро, свобода, грех, сострадание, совесть, подлость, зло, не абсолютный, равный для всех, а относительный. К обретению их смысла человек может идти всю жизнь, преодолевая сопротивление материала. Но если в детстве, отрочестве человек никогда не слышал, к примеру, слов достоинство, честь, то во взрослое состояние он войдет без этих “предметов”. Ему нечем будет узнать, что это такое, нечем увидеть, что в мире это есть. В первой главе приводилась мысль Лейбница о том, что когда речь идет о “смешанных модусах”, сложных идеях (а самыми значительными из них он считал нравственные понятия — справедливость, благодарность и под.), “мы считаем первоначальные образцы существующими в духе”, хотя образцы эти — результат многовековой практики культуры, сложно преломляющей сущее. Так, понятие свобода объединяет все уровни человеческого существования — телесное и духовное, его самосознание, определяющее отношения личности с внутренним и внешним миром. 
Познавая мир, коллективное сознание работает центробежно, в направлении от визуальных наблюдений и ощущений к обобщенным представлениям двух типов: и обобщающе-различающему (конкретные субстантивы) и изолирующему (абстрактные субстантивы). Индивидуальное сознание работает и центробежно (индуктивно, “экстенсионально”), если говорить об именах предметов материального мира, и центростремительно (дедуктивно, “интенсионально”), если говорить о предметах идеального мира. В пространстве индивидуального сознания абстрактное имя заполняется смыслом, и личностный (интраперсональный) смысл как вариант коллективного (интерперсонального) смысла определяет место слову в системе идиолектов, что, в свою очередь, обусловливает особенности его вхождения в дискурс. 
В индивидуальном сознании прагматика абстрактного имени определяет его семантику. Если иметь в виду двуединство слова как знака, то есть единство означаемого и означающего, то представлено оно только в коллективном сознании и отражено в толковых словарях. Для индивидуального сознания это единство достаточно условно и можно сказать, что существование абстрактного имени как двуединого знака (онтология) определяется его эпистемологией: сущность, стоящая за абстрактным именем и отраженная в понятии, соотносимом с этим именем, является объективно существующей для индивида по мере ее познания им.
У человека, который осваивает духовный мир, есть мера, которую он прикладывает к миру реальных вещей: к своему поведению, к поведению других, к отношениям людей друг к другу и к миру. Эта мера — слова, в которых “воплощен дух народа” и которые составляют его культуру. Поиск смысла абстрактных имен формирует личность в человеке, а само содержание их наполняется его индивидуальным опытом, в том числе и тем, который он приобретает, раскрывая для себя смысл слов, обращение к которым (с которыми) составляло и составляет естественную среду его обитания. Так на личностном уровне проявляется отмеченная нами особенность абстрактных имен, заключающаяся в том, что инвариантное, общее для всех говорящих по-русски содержание такого слова составляет лишь часть его смысла. Другая, большая часть производна а) от характера эпохи, б) от опыта личности. Как мы уже говорили, эти слова — лишь контейнеры смысла, откуда каждый может взять ровно столько, сколько он туда положит.
Как отмечали и Дж.Локк и Г.В.Лейбниц, “сложные идеи” редко имеют тождественное значение у двух разных лиц. Локк писал, что добродетель и грех — “слова с неопределенным смыслом, которые у разных людей обозначают разные вещи”. К абстрактным именам в гораздо большей, как кажется, степени, чем к номинализациям (отвлеченным именам), подходит уже упоминавшийся выше удачный термин Д.И.Руденко “сигнификативный дейксис”. Абстрактные имена-интуиции (культурные концепты) — своего рода шифтеры. Только отличие их от собственно дейксиса состоит в ограничении зоны референции, тогда как, например, у дейксиса Я столько референтов, сколько существует гипотетических “Я” в пределах социума (носителей русского языка).
У таких имен, как власть, произвол, с одной стороны, власть, закон, свобода — с другой, и свобода, произвол — с третьей, достаточно четко очерчиваются зоны референции, хотя внутри этих зон существует большой разброс личностных смыслов (большая амплитуда их колебания). При этом у слова власть он больший, чем у слова произвол, маркированного члена семантической оппозиции. В тексте (говорящего) абстрактное имя только отсылает слушающего к суженной контекстом (или конситуацией) зоне референции, из которой слушающий сам извлекает содержание, производное не только от ситуации общения, но и от его когнитивного опыта. Зависимость идентификации (а точнее, квалификации) ситуации от мировоззрения (личностных смыслов) говорящего бесспорна: то, что один сочтет произволом, другой назовет порядком.
Поскольку абстрактное имя членит идеальный континуум, постольку зона референции имен в сознании очерчена, но поскольку этот континуум идеальный, постольку содержания абстрактных имен взаимопроницаемы, а содержание одного имени обусловлено содержаниями других имен. Эта взаимопроницаемость содержаний отражает сложность существующих в возможном и действительном социуме межличностных взаимодействий: Нет власти, нет закона — нет и свободы. Власть — условие свободы. Свобода начинается с закона, закон — с права (А.Кабаков — Радио России 30.09.93); Мы обрели свободу, но еще не нашли в себе тех ценностей, без которых эта свобода оборачивается произволом (МК 17.01.93); Идиллия была знаком свободы. Бегство из большого города означало разрыв взаимоотношений с социумом. Все запутанные связи с этикой и моралью оказывались уничтоженными, что давало возможность строить свой собственный мир на основе единоличного произвола. Так идиллия стала к тому же знаком одиночества. Простые, милые и беззащитные создания, полностью находящиеся во власти творца идиллии, наполняют существование интеллектуала тихим покоем: идиллия становится еще и знаком счастья (К-DAILY 08.07.95).
В речевом акте мысль создается как говорящим, так и слушающим. Понимание достигается особого рода “семантическим согласованием” смыслов говорящего и слушающего. Как писал А.А.Потебня, язык есть средство не выражать уже готовую мысль, а создавать ее. “Понимание в смысле тождества мысли говорящего и слушающего есть иллюзия, в которой действительным оказывается лишь некоторое сходство, аналогичность между ними”. Эти слова снова касаются в первую очередь абстрактных имен, не имеющих в обыденном сознании опоры ни в виде инвариантного наглядного идеального референта, ни в виде отчетливой идеи. А.А.Потебня спроецировал ненаблюдаемый процесс понимания на наблюдаемый процесс зажигания свечи: “когда я говорю, а меня понимают, то я не перекладываю целиком мысли из своей головы в другую, — подобно тому как пламя свечи не дробится, когда я от него зажигаю другую свечу, ибо в каждой свече воспламеняются свои газы”. При понимании абстрактное имя-интуиция не уравнивает содержание говорящего и слушающего, а “настраивает их гармонически” (А.А.Потебня).
Именно к абстрактному имени применима идея “намека” на содержание, а не механического его копирования. Глагол “намекать” прямо использует Локк, говоря об именах отношений: “все замечают отношение, и никто не сомневается в нем там, где на него так ясно намекают (названия. — Л.Ч.)”. А.Бергсон писал, что “достаточно самого отдаленного намека на какую-нибудь идею, чтобы она целиком захватила нашу душу”. Естественно, что имя, употребленное говорящим, срабатывает как намек, если в сознании слушающего есть соответствующая звуковому комплексу идея, ассоциируемая с ним. Означающее абстрактного имени вообще может не вызывать ответного понимания, иллюстрируя нагляднее других типов имен ту особенность, что “понимание знака не диктуется самим знаком и не вытекает из него как следствие из причины”.
К конкретному имени идея намека кажется мало приложимой, поскольку сложность “кусочка” действительности, стоящего за конкретным именем, мнимая. Хотя эта сложность и определяется множеством эмпирически воспринимаемых свойств вещи, она снимается ее формой, объединяющей эти свойства. Форма является одновременно инвариантом множества индивидуальных представлений и обусловливает наглядность прототипа. “Когда мы слышим такие имена, как ель, медведь, песок, дерево, еловая шишка, пальма, крокодил и др., перед нашим мысленным взором прежде всего встает внешний облик, картинка, изображающая очень обобщенный образчик соответствующего класса естественных или иных объектов”, — пишет Н.Д.Арутюнова. Думаю, что перед мысленным взором каждого возникает не обобщенная, а вполне конкретная картинка из его уникального жизненного опыта.
Общим в этих картинках будет инвариант, задаваемый внешней формой предмета (и/или его функцией, если имя функциональное), в соответствии с которым реакцией на слово-стимул ель будет именно ель, а не сосна и не береза, но ель “индивидуальная”. И на экзотическое имя крокодил реакции будут также индивидуальными: у одного всплывет зрительное впечатление, полученное им в зоопарке, у другого — в фильме, у третьего — на картинке, у четвертого — сконструированное в воображении при восприятии его текстового описания. Редкий, но возможный случай, что кто-то вспомнит свой африканский опыт. Общим же во всех ассоциациях окажется снова то, что в связи с этим словом в памяти всплывет идея крокодила, а не гиппопотама, независимо от характера источника информации, определяющего индивидуальность картинок.
Совершенно иная ситуация с абстрактным именем. Дело даже не в том, что оно обозначает такие фрагменты действительности, которые состоят из гетерогенных элементов, не схваченных ничем, кроме имени (мысли), а в том, что отношение разных людей к стоящему за АИ “кусочку” действительности различное. Так, для того, у кого ее нет, слава может быть чем-то вожделенным, гипотетически дарующим радость (отсюда сочетания стремиться к славе, жаждать славы, делать что-то ради/не ради славы), тогда как для того, у кого она есть, слава может восприниматься как тяжкое бремя (так может, по крайней мере, казаться со стороны): Как прятаться от славы среди славных людей! Как быть в оковах собственного изготовления (Об И.Бродском — НГ 24.05.97); Она стала жертвой собственной славы (ТВ 30.08.97).
“Пытаясь передать содержание чувственных данных, говорящий бывает вынужден обращаться к воображению адресата”, пишет А.Вежбицкая, рассматривая в лингвистическом ключе проблему восприятия и понимая воображение широко, в нетерминологическом значении, не как “создание представлений и мысленных ситуаций, никогда в целом не воспринимавшихся человеком в действительности” (ФЭС), а просто как мысленное представление, как воспроизведение чего-либо в уме. Но к воображению адресата говорящий обращается всегда, независимо от того, стремится ли он донести до сознания слушающего информацию о непосредственно наблюдаемом явлении (“optical appearance”) или об умопостигаемом (“epistemic appearance” — термины А.Вежбицкой), поскольку видение — частный случай воображения как формы активизации сознания, его бессознательной, но контролируемой деятельности.
В реакции слушающего на конкретное имя и на абстрактное проявляется “разделение языкового труда”, которое присутствует и при кодировании информации в сознании говорящего. Если за именами-звукообозначениями стоит, по мнению А.Вежбицкой, “типичная ситуация”, связанная со стандартом класса (шелест — с листьями, правда, не с сухими, как она полагает, а с зелеными, с сухими связаны шуршание, шорох), то за именем слава стоит действительно очень обобщенный образец (признаки) тех ситуаций, к которым это слово приложимо, а проецируется оно на широкий спектр индивидуальных представлений, что хорошо проявляет квантитативно-ассоциативный анализ, обобщающий ассоциаты в ранги по степени их частотности. Как есть варианты произношения имени, так есть варианты его понимания, если, конечно, имя понимаемо. Именно к понимаемым именам-интуициям, в которых сокрыты “комплексы мысли”, относятся следующие слова А.А.Потебни: “Когда мы говорим, мы затрагиваем огромное количество комплексов мысли, но в свою речь вводим только намеки на них”.
Говоря об общеоценочных предикатах, Н.Д.Арутюнова считает их отличительной особенностью “сильную валентность на смысловое развертывание” по причине информативной недостаточности, проистекающей из того, что “диапазон ситуаций, к которым приложимы эти предикаты (хороший/плохой, красивый), велик и вариативен. Это в полной мере относится и к абстрактным именам. “Эпистемический модус незнания”, имплицитно представленный в абстрактном имени, заполняется многочисленными интерпретациями, превращающими модус незнания в модус полагания (представления, мнения). В этих мнениях можно видеть своеобразное “выражение отношения адресата к реплике говорящего”, то есть проявление диалогичности абстрактного имени.
Как мы говорили, у (или вокруг) одной абстрактной сущности (эйдоса) может быть несколько идей. И поисковые вопросы о сущности явления, его “чтойности” относятся только к именам этого типа (Что такое жизнь, слава...? Какой смысл вы вкладываете в слово нравственность? — таких контекстов очень много). Было бы странно применять эти вопросы по отношению к каким-либо другим именам (и сущностям). Вряд ли возможен диалог о сущности "колеса" (герои Н.В.Гоголя выясняют только его возможности). И.И.Хемницер в басне "Метафизический Ученик" высмеивает вопрос о "чтойности" веревки, который задает попавший в яму “ученый”, “неистолкуемым дающий толк вещам”. И дефиниции, даваемые “неистолкуемым вещам”, выражают не знание, а мнение или такое знание, в основе которого лежит мнение.
Если вопрос Что такое стол? проистекает, как пишет Н.Д.Арутюнова, “из незнания языка”, то вопрос Что такое жизнь, смерть, слово? иной природы. Он как раз обнаруживает не только хорошее знание языка, но и высокий уровень интеллекта. “До тех пор, покуда мы говорим о потоке времени и протяженности пространства, люди всегда будут сталкиваться с одними и теми же загадочными трудностями и всматриваться во что-то, что, по-видимому, не может быть устранено никакими разъяснениями”, — вот ответ на вопрос о природе вечных вопросов.
Естественный контекст для понимаемых (абстрактных) имен — глаголы полагания, а типичная синтаксическая конструкция — “считать ЭТО Х-ом” (Он считает это ложью) с вариантами, например: “расценивать ЭТО как Х” (Он это расценивает как триумф; То, что произошло, они расценивают как покушение — ТВ 25.05.96), вводящими в предложения логическую пропозицию, выражающую интерпретацию говорящим некоторого положения дел. Одна и та же ситуация (например, произошло столкновение автомобилей на дороге, приведшее к гибели пассажиров) может пониматься как случайная (случай) или предумышленная (месть) в зависимости от степени информированности говорящих о ее причине. Отвлеченные имена (номинализации) вводят в такие предложения информацию о положении дел и выражают тему высказывания, абстрактные имена вводят оценку этого положения дел и выражают мнение говорящего.
Особого внимания заслуживает местоимение это, выполняющее разные функции при конкретном и абстрактном именах. Употребленное дейктически местоимение это указывает на какой-то фрагмент материального мира, оказавшийся в поле зрения говорящего, в отличие от это-анафоры (“текстового дейксиса” — Дж.Лайонз), которое отсылает при повторной номинации к фрагменту предшествующего текста (антецеденту). Есть также и так называемая “это-связка” (Триумф — это Х), где местоимение открывает дескриптивную перспективу.
Среди предложений тождества Н.Д.Арутюнова выделяет предложения денотативного (Это птица) и сигнификативного (Птица — это...) тождества. Предложение с конкретным именем в позиции таксономического предиката (Это птица) вводит, как отмечает Н.Д.Арутюнова, информацию о тождестве объекта самому себе. Местоимение это в предложениях денотативного тождества, по мнению И.Б.Шатуновского, “обозначает “нечто”, не сообщая о нем ничего и не предполагая (в качестве презумпции) никаких его свойств, кроме того, что это некая особая, нетождественная другим часть мира”.
Логическим следствием из такого видения функции местоимения является признание его тождества в предложениях типа (1) Это вода (птица, сосна) и (2) Это судьба (жизнь, долг), поскольку в обоих предложениях местоимение отсылает к “особым, нетождественным другим частям мира”, но в (1) представлен фрагмент материального мира (“здесь” и “теперь”), а в (2) — некое положение дел, сложная ситуация, которая в момент речи имеет место только в идеальном мире, в сознании говорящих. Однако с таким выводом нельзя согласиться. Если предложение (1) представляет собой остенсивное определение, а функция местоимения в нем бесспорно дейктическая (как пишет Х.Патнэм, указательное местоимение в этом случае — ”жесткий десигнатор”), то в предложении (2) местоимение выполняет сложную анафорически-пояснительную функцию.
В предложении Они встретились вновь в день возвращения Лили на Родину. В фойе Художественного театра. Опять показалось, что это судьба (НГ 11.11.96) местоимение это выполняет не только анафорическую функцию (его антецедент “встреча”). Оно аналогично в какой-то степени функции детерминатива этот, служащего для “идентификации уже названного”, так как вводит значение определенности. В реплике Это судьба анафорическая функция местоимения осложняется значениями пояснения, убеждения и даже утешения, в зависимости от того, к чему оно относится в данном диалоге. Но во всех случаях местоимение это относит абстрактное имя в качестве обобщающего предиката (генерализующее значение) к антецеденту в виде предыдущего фрагмента текста, обозначающего некоторое положение дел, в момент речи существующее только в сознании собеседников. В отличие от это-дейксиса это-анафора не может быть жестким десигнатором, так как не обозначает одно и то же во всех возможных мирах. Границы фрагмента, к которому отсылает местоимение, очерчиваются интенсионалом абстрактного имени, однако заполнение этих границ производно от множества идиолектных смыслов и множества конкретных ситуаций. Что касается абстрактных имен-категорий, то сочетание их с местоимением это невозможно по причине их информативной недостаточности (*Это предмет/отношение/ ситуация). Сочетание имен параметров с местоимением возможно при объяснении смысла имени (в метатексте), где функция местоимения также анафорическая (Это длина/вес).
Что касается указательной частицы вот, то при абстрактных именах-интуициях (культурных концептах) она становится модальной частицей (Вот жизнь. Вот жизнь! Вот время.), вводящей через интонацию разные оценочные смыслы (‘плохая жизнь’, ‘хорошая жизнь’, ‘плохое время’) и сужающей значение абстрактного имени: жизнь — ‘условия существования’, время — ‘период существования’. С именами этических понятий частица вот также имеет разные значения — от восхищения (Вот поступок!) до отрицания существования. Реплика Вот справедливость! означает: говорящий считает, что некоторое положение дел несправедливо или что справедливости вовсе не существует. Подобный смысл возникает и в риторических вопросах, оформляемых местоименным наречием где: Где справедливость/милосердие/совесть?, значение которого в этих контекстах равно отрицанию нет. В целом проблема семантического взаимодействия абстрактного имени и дейктических знаков, а также модальных частиц может очертить границы самостоятельного исследования. Нас же интересовала специфика этого взаимодействия только в сравнении с конкретными именами, функционирующими в качестве таксономического предиката.
Как отмечается в “Теории функциональной грамматики”, “указательное местоимение ставится именно тогда, когда план повествования меняется, когда названный объект при повторной номинации выступает в другом пространственном срезе” (С. 251). Переход из одного пространственно-временного среза (“здесь” и “теперь” реального пространства и времени) в другой (текстовый — пространство сознания и актуальное время дискурса, когда сознание воспроизводит имевшее место в реальном пространстве и времени) и во вневременной (метатекстовый — пространство сознания) проходит разные ступени, которые могут быть проиллюстрированы положением местоимения это в сходных поверхностных, но разных глубинных структурах: от определенного дейктического это в предложениях денотативного тождества (Это вода) через анафорическое это при абстрактных именах (Это жизнь) к это-связке в предложениях сигнификативного тождества (Вода — это Х,  Жизнь — это У). “Значение связочное, как бы ушедшее от дейксиса и переходящее во вневременное существование”, передается местоимением это, открывающим вход в ментальный мир.
Если в конструкции Это вода явлен акт видения, в Это слава — акт созерцания, то в конструкции сигнификативного тождества явлен акт дискурсивного мышления. Н.Д.Арутюнова отмечает, что предложения сигнификативного тождества вводят нас “в сферу научных дефиниций и словарных толкований”. Это бесспорно. Но также следует отметить, что в сферах как обыденного, так и художественного сознания эти предложения (или их аналоги) вызваны к жизни спецификой собственно абстрактных имен — их понимаемостью (интеллигибельностью) и значимостью, актуальностью для социума стоящих за ними фрагментов действительности, а также производными от этих свойств — широкой амплитудой колебания личностных смыслов при узости и обобщенности инварианта и наличием свободной валентности на интерпретацию, обеспечивающей их диалогичность в научном, художественном и обыденном дискурсах.
Опираясь на теорию аналитических и синтетических суждений И.Канта, предложения сигнификативного тождества с конкретным именем в позиции субъекта (Птица — это...) следует отнести к аналитическим суждениям (поясняющим), а с абстрактным именем в той же позиции (Честь — это...) — к синтетическим (расширяющим). В синтетическом суждении сигнификативного тождества местоимение это открывает перспективу интерпретации, эксплицирующей понимание смысла имени и стоящего за ним фрагмента ментальной действительности. Эта интерпретация осуществляется в тех границах, которые очерчивает индивидуальный опыт понимания. Научная интерпретация абстрактного имени возможна в той мере, в какой ratio коллективного разума проник в суть явлений. А поскольку метафизический мир безбрежен для ratio и доступен ему относительно, постольку предложения сигнификативного тождества превращаются через метафорические предикаты в предложения условного тождества (термин И.И.Ревзина) и в научном сознании.
Абстрактные имена, отражающие мир умопостигаемый, — диалоговые слова, в отличие от имен состояний (и эмоциональных, и ментальных), обозначающих то, что субъект состояния знает наверняка и в чем сомневаться не может, поскольку его состояние в нем. Если человек говорит, что у него боль в спине или что он сомневается, то это значит, что так оно и есть, хотя в английском языке ответ Я не хочу может вызвать вопрос Ты в этом уверен?, который, конечно, связан с этикетом, а не с желанием вопрошающего установить истину.
Как отмечает Е.В.Падучева, если местоимение это связывает имена с предикатным значением, то “значению идентификации часто сопутствует значение следования, обусловливания”. Это положение кажется верным в отношении предикатных имен состояний и отношений в биноминативных предложениях (Радость — это путешествия; Дружба — это самоотверженность), где другой член конструкции обозначает причину состояния (или следствие отношений). Что же касается предложений типа Жизнь — это лотерея, где в позиции предиката представлено имя ситуации, то здесь имеет место уподобление — результат проекции умопостигаемого на видимое, через свои наглядные свойства проясняющее умопостигаемое.
Предложения условного тождества — один из наиболее типичных видов синтетического суждения, оформляющий видение умопостигаемой сущности говорящим. Другой вид синтетического суждения — формальный аналог научной дефиниции, которую можно назвать гипотетической дефиницией. Оба эти вида синтетического суждения раскрывают два модуса существования абстрактной сущности в индивидуальных сознаниях: рациональный (дискурсивный) и иррациональный (интуитивный), и оба представляют собой “интерпретирующие речевые акты”.
Отношение сознания к именам этих сущностей может быть также двояким: рациональным и иррациональным. Но, как отмечает Т.Райнов, “момент рационального в понятии необходимо ограничен сферою иррационального”, более того, ”иррациональное полагает предел рациональному”. Интуитивный подход к абстрактным именам сужается до рационального, когда говорящий пытается очертить границы его содержания, терминологизировать его, указав существенные, с его точки зрения, признаки понятия. Рациональное, апеллирующее к разуму отношение говорящего к абстрактному имени, проявляется в “сущностном” определении его, которое раскрывается в гипотетической дефиниции.
Не останавливаясь подробно на проблеме дефиниции (определения), которой посвящены глубокие исследования, отметим, что определение в строгом смысле термина — это логический прием, позволяющий производить спецификацию изучаемого объекта через набор индивидуализирующих признаков. Логическое определение должно удовлетворять двум условиям: включать необходимый (родовой) и достаточные (видовые) признаки, позволяющие отграничить видовое понятие от смежных с ним в рамках родового. Классическое определение отражает научное видение предмета исследования. Ни одно из трех определений в контекстах (1), (2), (3) не удовлетворяет этим условиям. Однако все три удовлетворяют одному из основных правил организации информации: не определяй вещей, известных по своей природе.
Термин “дефиниция”, применяемый по отношению к научным, логическим определениям понятий, подходит в данном случае по ряду причин, главной из которых является формальная: дефиниция — метатекстовая структура, то есть суждение о слове. Содержательно она отличается от научной тем, что отражает то понимание сущности умопостигаемого явления, которое открылось человеку в результате “повседневного опыта”, стихийного, а не целенаправленного постижения действительности, но формально гипотетическая дефиниция — аналог научной (квазидефиниция). Дефиниция такого типа является гипотетической, так как она не претендует на раскрытие внутренней природы вещей, а представляет мнение говорящего, его видение абстрактной сущности.
В.Г.Гак выделяет субъективность двух родов: “субъективность первого рода заключается в неопределенности по отношению к действительности*; субъективность второго рода выявляется по отношению к другим членам социума (субъект мыслит не так, как другие)”. Представляется, что абстрактные имена культурно значимых концептов охватываются субъективностью как первого, так и второго рода. 
Интерпретативность абстрактного имени, реализующая его валентность на дефиницию и проявляющаяся как выражение мнения говорящего, обусловлена неопределенностью, размытостью фрагмента действительности, стоящего за АИ.
Определяя абстрактную сущность, говорящий исходит из пресуппозиции нетождественности той “сущности”, которую увидел он, тому инвариантному смыслу, который известен всем. Поэтому определения абстрактных имен множественны, вариативны, относительны и часто категоричны. Если их относительность определяется лишь движением к истине, но не ее достижением, то категоричность определяется, в частности, формой суждения: (1) Добро — это лишь непосредственная, без благодеяния сверху и без дистанции к другому человеку делаемая польза (М.Лифшиц. Разное); (2) Подполье — это не дно, это мировоззрение, образ жизни, мыслей, это свобода в пределе (С № 20, 1991); (3) Сама свобода человека — это одновременные потенции добра и зла (МП 23.05.91); Если не понимать свободу как беспредел и распущенность, то она — определенный вид дисциплины и образа жизни, которые ты сам выбрал (Центр-PLUS № 26, 1996); Свобода, лишенная оков рациональной этики (Бога, любви, совести), — это свобода бесов (С.Кара-Мурза — П 14.06.95).
Категоричность таких квазидефиниций смягчается разными способами. Один из них — введение определения смысла имени через глаголы называния, обозначения поля “интеллектуальная деятельность”: Словом “подвиг” мы называем поступок или действие во имя высокой и благородной цели, потребовавшие предельного напряжения человеческих сил и возможностей (Н № 10, 1985); Время, когда исчезают понятия греха и стыда, в России называют смутой (к/ф Н.Михалкова “Анна от 6 до 18”). Другой — введение слов, которые показывают, что говорящий не претендует ни на полноту раскрытия смысла, ни тем более на истинность его понимания: А что, по-вашему, свобода? — Для меня свобода — возможность легкомысленного отношения к жизни, возможность уйти от всепоглощающей серьезности, которой отличается наша официальная жизнь (А.Ю.Даниэль — МК 29.05.91). Говорящий не замахивается на толкование свободы как этической категории, а раскрывает его как форму поведения человека.
Часто дефиниция представлена имплицитно — в виде уточнения смысла имени, пояснения его: Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, ее отчужденность от государства и враждебность к нему (П.Струве). Такой менее категоричный способ интерпретации оказывается более приемлемым для говорящих.
При рациональном подходе к абстрактному имени наиболее частым является указание на причины явления, обозначенного словом, на условия, формы его существования, а также на следствия, вызываемые им: Свобода может существовать лишь в пределах закона и согласия, то есть уважения к свободе другого человека, равенство — в пределах старта, а братство — в пределах обоюдной любви и дружбы (И 13.12.91); после посещения большого магазина: Какая же свобода выбора, когда нас заставляют выбирать? Это уже необходимость выбора (Из разговора).
Абстрактные понятия — результат преломления разумом закономерностей и случайностей существования природы и общества. И под эти эталоны человек подводит определенные ситуации, увиденные отношения, поведение свое и других: классифицируя (соотнося со словом), говорящий квалифицирует их (рационально оценивает), поскольку соотносит с эталоном, мерой чувственно и интеллектуально воспринимаемую действительность.
Семантическое развертывание абстрактного имени обусловлено первичной репликой самой культуры, обращенной ко всем и ни к кому в отдельности. Через освоение абстрактного имени, имеющего свободную валентность на точку зрения, на “дескриптивный текст”, говорящий вступает в диалог с культурой в целом, явленной в языке, и с ее отдельными носителями. Как отмечает Е.И.Диброва, “контестема” (слово, словосочетание, предложение) “диалогична, если она совмещает в себе два плана — лингвосоциальное, системное значение и индивидуально-социальный, личностный смысл”.
Личностный смысл абстрактного имени (в идиолекте) существует на фоне интуитивно осознаваемого надындивидуального инвариантного смысла языка. Поэтому в определенных речевых ситуациях говорящему важно ввести свое понимание имени, заполнить вариативную часть значения своим знанием, раскрыть свой опыт, выразить себя. Абстрактное имя, как никакое другое, связано с концепцией психологической относительности, поскольку оно понимаемо, а “всякое понимание чревато ответом”. “Я” отличает свою точку зрения от точки зрения других, предполагая при этом (в идеальном случае), что его точка зрения не единственная.
Дескриптивный текст (гипотетическая, вненаучная дефиниция) является одной из реплик в этом длящемся диалоге. “Сущность”, которую пытается установить каждое определение, является просто пунктом, который важно выяснить для данного времени. Отсюда следует, что сущности и определения вещей, являются неизбежно множественными, изменчивыми, относительными”.
“Мы не знаем человека до языка”, — писал А.А.Потебня. Поскольку гипотетические дефиниции — результат свободного выбора самого говорящего, постольку они способны характеризовать его как языковую личность определенного уровня, вносить штрихи в его стилистический портрет. Такого рода дефиниции, хотя они и продукт аналитической деятельности разума, оказываются поэтому особого рода экспрессивными единицами, выражающими интеллектуальные устремления личности. Как “оценка задает определенные параметры текста”, так и интерпретация абстрактного имени задает определенный регистр речи, характеризуя через ситуацию общения тип личности коммуникантов.
Мы имели бы ясные и отчетливые идеи вещей, если бы они не скрывали от нас тайну своей сущности (эйдоса). Сущность, которую пытается установить говорящий, определяя абстрактное имя, есть не что иное, как индивидуальная интерпретация его смысла. Эта интерпретация может быть и уникальной. Однако абстрактные имена содержат в себе такие смыслы, такие “глубокие истины”, что экспликация одной из них не противоречит другой. Как пишет Н.Бор, “противоположные им (утверждения. — Л.Ч.) также содержат глубокую истину”. 
При рациональном подходе к абстрактным именам не допускается их эксплицитное градуирование: Мне дорога в фильме мысль, что у порядочности нет оттенков, а мужество не бывает большим или маленьким (КП 09.07.91); Больше демократии, как мы недавно говорили, быть не может — либо она есть, либо ее нет. И свобода не меряется ни на фунты, ни на метры, ни на доллары — либо она есть, либо ее нет (Ю.Феофанов. И 08.08.91).
Имплицитное градуирование заключается в выборе имени для обозначения реальной ситуации в зависимости от коммуникативной задачи, которую ставит перед собой говорящий. Задача, коммуникативная установка, может быть разной: предельно обнажить свое рациональное отношение или смягчить его. Сказанное касается в первую очередь общественно-политической лексики, где отношение “свой — чужой” поляризовано и именно эта поляризованность определяет выбор имени.
Язык дает возможность представить об одном и том же явлении больше или меньше информации: “для разных целей мы можем представить информацию меньшей, чем она есть”. Интерпретация отрицательных явлений как положительных (но не наоборот) характерна для речевого поведения врачей: Даже клептоманию (воровство) иногда следует интерпретировать как “ребенок находит вещи прежде, чем их потеряли“ (НГ 19.12.91). Язык также позволяет посмотреть на событие с позиций оптимизма и пессимизма, придавая высказыванию мажорный и минорный лад.
Рациональное отношение к абстрактному слову достаточно умозрительно. Относительные по содержанию и категоричные по форме гипотетические дефиниции представляют собою один из полярно противоположных видов интерпретации семантики абстрактного имени в языке. Другой — метафора.
Основанное на личном опыте познание названного словом явления, факта происходит через его опредмечивание. И.Кант писал: “Представить чистое рассудочное понятие как мыслимое в связи с предметом возможного опыта — значит придать ему объективную реальность и вообще изобразить его. Там, где этого нельзя сделать, понятие пусто, т.е. вовсе не годится для познания”. С этой мыслью связана и мысль А.Ф.Лосева, вынесенная в эпиграф. С ними связано и высказывание Л.Витгенштейна: “Невыразимое (то, что кажется мне полным загадочности и не поддается выражению), пожалуй, создает фон, на котором обретает свое значение все, что я способен выразить”. Эти мысли подчеркивают особое значение внерационального (чувственного, интуитивного) постижения умозрительного явления.
Отметим, что ценность абстрактного имени у И.Канта определяется его гносеологическими возможностями (“познать”), а они, в свою очередь, зависят от способности слова вызывать предметные ассоциации. В языковом (“гражданском”, по Лейбницу) употреблении опредмечивание абстрактных сущностей, их “изображение” присуще в большей степени речи художественной, поскольку ее главное назначение — изображать. Не чужда изобразительности и публицистика, так как ее главное назначение — убеждать.
Обыденный язык, особенно в его письменной разновидности (эпистолярный жанр) тоже прибегает к изображению рационально постигаемого в связи с предметом собственного опыта пишущего, используя для этого метафору в качестве предиката явного (метафорическая дефиниция) и скрытого (генитивная метафора).
Следующие предложения условного тождества являются синтетическими суждениями: Ответственность — тот внутренний стержень, без которого человек не может стоять на ногах прямо и твердо (Р № 4, 1985); Свобода — это палка о двух концах. Второй конец — ответственность. Свобода — самая ограниченная из всех вещей (ТВ “Время” 17.08.91); Совесть — червячок; наука — хлеб души (В.Гроссман. Жизнь и судьба); Оптимизм без постижения бытия есть мыльный пузырь, иногда он лопается, что опасно (В.Леви. Разговор в письмах); Когда же молчание становится невыносимым, когда пустыня обыденности, кажется, готова поглотить человека, жизнь, которая мудрее и милосерднее нас, да спасет нас от отчаяния (Ч.Айтматов. ЛГ 10.04.91)
Угол памяти (НГ № 28, 1991), засовы равнодушия (ЛГ № 5, 1987), запасы совести (МК 02.11.91), паутина зависимостей (П 05.12.91), свет надежды, тень безысходности (П 04.09.91), петля дефицита (К 30.01.92) — вот примеры скрытых предикатов, раскрывающих внерациональное представление об абстрактных сущностях.
Интересно сопоставить одни и те же имена в разных представлениях: Долг — это то, что человек делает не благодаря, а вопреки (А.Баталов — Российская провинция № 1, 1994) и Отрастил себе такое чувство долга, что его нельзя носить (к/ф “ Вам и не снилось”); Он же невольник чести. Честь — внутренняя тюрьма. И человек — затворник (КП 26.09.92) и Я боюсь репутации. Для приобретающих ее это всегда чревато определенным уменьшением свободы (Декарт).
Опредмечивание абстрактной сущности происходит не только через предметные имена (засовы, паутина). Оно происходит и при соединении абстрактного имени с предикатами — глаголами физического действия: Инфляция, затормозив на некоторое время свой бег, поскачет еще быстрее (К 30.01.92); Чувствую, с каким трудом продираюсь сквозь собственный скептицизм (КП 09.07.91). Корреспондент обратился с вопросом “Что такое одиночество?” к разным людям, не писателям — читателям. Отвечали по-разному: Одиночество бывает разное: физическое и внутреннее. Одиночество — когда страшит будущее. Одиночество внутри бывает. Но один ответ был интересным: Каждый день я упираюсь лбом в холодную стену. Это и есть одиночество.
Анализ соотношения стимулов (абстрактных имен) и реакций на них в медитационной практике показывает, что реакция эта всегда предметна и абстрактная сущность хранится в сознании индивидуума в соединении с предметами его чувственного опыта.
В художественном тексте абстрактные понятия изображены наиболее наглядно и точно, что естественно для художественного сознания: Под зеленым колпачком лампочка могильной лампадкой горит, вентиляция в форточке жужжит, — солдатскую обиду вокруг себя наворачивает (Саша Черный. Сумбур-трава); Федор Константинович слышал из своей комнаты шуршащий рост этой скуки, точно квартира медленно зарастала лопухами, — вот уже подступавшими к его двери (В.Набоков. Дар).
Бытие АИ в сознании отдельной языковой личности определяется степенью ее проникновения в содержание имени, формой его освоенности. Абстрактное имя как реалия индивидуального сознания существует только тогда, когда оно понято, освоено (есть внутренние показатели такого освоения, которые в эксперименте могут быть замерены). Содержание абстрактного слова, постигаемое разумом, не освоено, а явление, им названное, не познано, если это содержание не подверглось чувственной или рациональной обработке. Но рациональное — в плену у иррационального. В индивидуальном сознании абстрактное имя живо движением от интуиции к ratio и снова к интуиции.
Можно выделить четыре уровня осознаваемости абстрактных имен в индивидуальном сознании и в соответствии с ними — четыре модуса их существования в сознании коллективном: интуитивный — геометрический — метафорический — дискурсивный. Лингвистически актуальными являются два модуса: метафорический (эксплицитная и имплицитная метафоры, раскрывающие индивидуальное наглядное представление абстрактной сущности, изображающие ее) и дискурсивный, эксплицированный гипотетической дефиницией в ее модификациях.
В гипотетической дефиниции, апеллирующей к разуму, говорящий в определенной степени навязывает свой опыт. В метафорической дефиниции, апеллирующей к чувству, говорящий его предлагает. Оба вида дефиниций представляют собой синтетическое суждение с той разницей, что метафорическая дефиниция делает предложение предложением условного тождества (в отличие от предложений сигнификативного тождества, воплощающих рациональное видение абстрактной сущности).
Оба вида дефиниций проявляют на синтаксическом уровне семантическую специфику АИ, состоящую в их понимаемости и определяющую свободную валентность на итерпретацию их содержания. Свободная валентность на незнание превращается в валентность на знание, когда вводится текстовая гипотетическая дефиниция. Абстрактные имена диалогичны и в научном сознании, и в художественном, но коренится их диалогичность в сознании обыденном. Диалогичностью АИ обусловлено и существование в дискурсе поисковых вопросов о “чтойности” абстрактной сущности.
Если овладение миром естественных объектов и артефактов опосредуется остенсивными определениями, представленными предложениями денотативного тождества, то овладение миром абстрактных сущностей опосредуется объяснением, экспликацией инвариантного (языкового) содержания абстрактных имен в предложениях сигнификативного тождества. При этом меняется функция местоимения это. Дейктическое в предложениях денотативного тождества, оно апеллирует к зрению и обозначает акт физического видения. Местоимение становится анафорическим с дополнительными модальными смыслами при соединении с абстрактными именами и апеллирует к умозрению, обозначая акт созерцания. В предложениях сигнификативного тождества указательное местоимение-связка открывает вход в ментальное пространство и актуализирует акт дискурсивного мышления.
При восприятии абстрактного и конкретного имен существует “разделение языкового труда”, так как абстрактное имя понимается. Такое разделение труда существует и в практической деятельности носителей языка при овладении именами: абстрактное имя осваивается и существует в индивидуальном сознании как “гносема”, тогда как конкретное имя усваивается. Разделение языкового труда коллективного сознания проявляется, таким образом, и в языке, и в речи. Хотя дефиниция и нередкий способ введения абстрактного имени в текст, тем не менее не такой распространенный, как сочетаемость. Из сочетаемости выводится видение абстрактной сущности говорящим, которое может совпадать с языковым, а может и не совпадать.

Глава 3
ФОРМЫ СУЩЕСТВОВАНИЯ 
АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ (ТЕРМИНА) 
В НАУЧНОМ СОЗНАНИИ
Научное изучение науки 
есть изучение языка науки. 
Ч.Моррис
Подобно всему естественному и нравственному,
 язык есть неосязаемая тайна.
Ф.И.Буслаев

Создатель теории научных парадигм Т.Кун спецификой гуманитарного знания считал слабую парадигматизацию научной деятельности, проявляющуюся в сосуществовании нескольких, иногда взаимоисключающих парадигм исследования. Объяснение этому факту кроется в нематериальной природе объектов гуманитарных наук. Сложность, многомерность (по крайней мере, трехмерность) такого объекта, каким является язык, не позволяют описывать его с разных сторон одновременно. Если же отважиться на такое описание, то объект лингвистики предстанет, говоря словами Ф. де Соссюра, “грудой разнородных, ничем между собою не связанных явлений”, а лингвистический кубизм научной познавательной ценностью не обладает.
В ХХ веке на вооружение взяты два основных подхода к языку: язык рассматривается как инструмент коммуникации, т.е. как система знаков (langue), и как речевая деятельность (langage). Присущи ли этим подходам признаки научных парадигм, заключающиеся в общности концепции объекта познания, то есть представления о нем и понимания его, а также способов решения возникающих проблем?
Ф. де Соссюр, выдвигая речевую деятельность в качестве приоритетного объекта лингвистики, сфокусировал свое внимание на изучении языка-langue. Он писал, что “материалом лингвистики являются прежде всего все факты речевой деятельности человека с охватом всех форм выражения”, отмечая при этом, что “речевая деятельность, взятая в целом, непознаваема, так как неоднородна”. Примечательная черта языка-langue, по Соссюру, — его независимость от воли говорящих, тогда как язык — parole ее непременно включает. Лингвистика langue и лингвистика parole — два пути изучения языка как деятельности (language), следовать которыми одновременно невозможно. 
Перефокусировка внимания исследователей с шахматной доски на игроков (субъектов воли, субъектов речи) привела к оформлению лингвистической прагматики в особое научное направление. Объектом научного анализа стали не отношения между знаками, а отношения между игроками (интенции говорящего, интерпретационные возможности слушающего, их общий коммуникативный контекст), выражающиеся через языковые знаки. Меняется ли модель языка как особого феномена при перемещении фокуса внимания с одной составляющей речевой деятельности на другие? Ответ неоднозначен: и да, и нет. Представляется, что логическая модель языка, извлекаемая из его определений в трудах ученых этих двух научных направлений, одна и та же. Различаются же “сублогические модели” (внерациональные аналоги) объекта исследования.
Термин “модель” (лат. modulus — образец) заключает в себе одно из основных научных понятий, поскольку наука выстраивает ментальный аналог мира. Однако понятие это в силу своей значимости для всех наук не может не быть широким по содержанию. В самом широком понимании “модель” — это “любой мысленный или знаковый образ моделируемого объекта (оригинала)”. По мнению Ю.Ивлева, модель — “объект, который в каком-то отношении сходен с другим объектом — оригиналом, является упрощением последнего и служит целям познания”. Содержание этого понятия может быть сужено введением определения “сублогический”, которое актуализирует два признака нового терминологического сочетания: образ как форма отражения объекта в сознании человека взят на чувственной ступени познания, в форме представления, ощущения, а не на логической, рациональной (понятие, схема, суждение); “упрощение оригинала” состоит не в восхождении от частного к общему и формализации этого процесса, а в особого рода усложнении — проекции невидимого или необозримого на чувственно воспринимаемое и эмпирически постигаемое, то есть на целостные предметы мира, на субстанцию, что приводит если и не к отчетливости оригинала, то по крайней мере к его наглядности. Как правило, к чувственным образам прибегают при объяснении структур и функций явлений невидимого мира. Но дидактическая наглядность обусловлена гносеологической.
Наука, как известно, имеет дело с достоверным, верифицируемым знанием. Однако объект научного познания практически неисчерпаем и не доступен в своей целостности рациональному постижению. Доля достоверного знания об интенциональном объекте (оболочка) в каждый период развития науки несравнимо меньше того ядра, где сокрыты загадки и тайны. Р.Якобсон писал, что “для ребенка мир кончается детской, а все, что вне, мыслится по аналогии”. Любой исследуемый объект в своей непознанной части — “за пределами детской”, поэтому вступает в силу аналогия. А поскольку единственное достоверное знание о том, что не постигается эмпирически, невозможно, рождается представление о нем, принимающее вид либо логической модели — гипотетического функционального аналога оригинала, либо сублогической модели — его телесного (пространственного) аналога. 
В отличие от логической модели, апеллирующей к разуму и обладающей объяснительной силой анализа, сублогический аналог апеллирует к воображению и обладает объяснительной силой синтеза. Переход от незнания об объекте к дискурсивному, рациональному знанию о нем опосредуется его пространственно-телесным (resp. ”донаучным”, внерациональным, чувственным) образом, вербализация которого и представляет собой сублогическую модель интенционального объекта. Нестрогий аналог любого недоступного в своей целостности рациональному постижению объекта познания есть не что иное, как результат проекции этого объекта на чувственно воспринимаемые элементы опыта личности, запечатленные в ее сознании. Сублогические модели языка, линеаризующие “сходство несходного”, способны высветить в исследуемом объекте такие его свойства, которые по мере накопления опыта разум считает действительными.
У Соссюра много дефиниций языка, но много и сублогических моделей. Среди них можно найти более и менее удачные: шахматы, Н2О, рябь на поверхности воды, расплывчатая масса, но одна прочно вошла в научный обиход: “язык — это лист бумаги”. “Есть такие метафоры*, — пишет Соссюр, — избежать которых нельзя”, и требование пользоваться одними терминами в описании реальных явлений языка он считает равносильным “претензиям, будто в этих явлениях для нас уже ничего неизвестного нет”. Если сравнить сублогические модели языка, характерные для структурализма и лингвопрагматики, то можно заметить, что лист бумаги Ф. де Соссюра (язык-langue) превратился в “упаковку”: “говорящий должен как бы "завернуть" передаваемое содержание эффективным образом, чтобы адресат мог его легко усвоить”. С функциональной точки зрения язык по-прежнему рассматривается как средство общения. Однако при этом признается, что и для кодирования информации, и для декодирования ее существенны экстралингвистические знания, а не только знание языковых значимостей. 
На поставленный вопрос, разные ли научные парадигмы структурализм и лингвопрагматика, можно ответить положительно при двух условиях: а/ значения термина “парадигма” редуцируются до единственного — ‘взгляд на объект исследования, точка зрения’ (научный дискурс в силу уже названных особенностей мышления человека и организации объекта исследования структурирован как полилог, как некоторое количество перекликающихся точек зрения); б/ научный взгляд на интенциональный объект, являясь результатом дискурсивного мышления, включает “моменты чувственного созерцания — необходимого, единственно истинного предшественника мысли”. “Моменты чувственного созерцания” могут обретать вид и внутренней формы имени нового научного понятия (например, термин “фрейм”: англ. frame — рамка). Ч.Филлмор обращает внимание на “интуитивные представления”, лежащие в основе этого ключевого для когнитивной лингвистики понятия. 
Изучение метаязыковых метафор, скрывающих в своей глубине сублогические модели языка, взятого в его необозримой целостности, представляется чрезвычайно важным, поскольку позволяет обнаружить внерациональную основу, на которой строится наука о языке. Сублогические модели языка обнаруживают такое видение объекта исследования, то есть самого языка, которое во многом определяет направление и способ его анализа. Кроме того, они позволяют установить прагматические атомы смысла термина “язык”, составляющие его концепт. Язык — организм, сеть, клад, игра — далеко не полный перечень метафор языка-объекта, метаметафор. Метаметафора игра конкретизируется не только известной соссюровской метафорой “язык” — игра в шахматы, но и менее известной “язык” — игра в куклы, где слово — “звуковая кукла, из тряпочек звука сшиты куклы для всех вещей мира, а словарь — собрание игрушек”. 
Любая научная теория (и господствующая, и маргинальные) включает в себя не только логические схемы известного — достижения ratio, — облеченные в термины, суждения, умозаключения, но и сублогические схемы неизвестного — целостные чувственные образы объекта изучения, при вербализации принимающие форму концептуальной метафоры (метаметафоры) и выступающие в качестве внерациональных коррелятов термина. Сублогические модели языка должны включаться в лингвистический словарь на законных правах единиц метаязыка, поскольку рациональное только вместе с внерациональным, чувственным характеризует научное направление как самостоятельную научную парадигму. Это касается не только лингвистики, но и всех других областей знания.
В науковедении выделяется множество моделей естественного мира: “природа” — храм, шифр, машина, весы, организм. Все эти модели извлечены из научных текстов. И в художественном тексте находим прямое подтверждение существованию распространенной сублогической модели “природа” — мастерская: “Природа не храм, а мастерская. И человек в ней работник”. Сублогическая модель мира, из которой исходит Е.Базаров, предопределяет и его рациональные построения, и его поведение. 
Сублогические модели, инвариантные для некоторой социальной группы и характеризующие определенный этап развития общества, обнаруживаются в частотных аксиологических метафорах, являясь их импликатурами. Например, такое простое слово, как сорняк, еще не так давно употреблявшееся в русском языковом сообществе как средство негативной оценки человека, позволяет обнаружить ту сублогическую модель социума, которая стоит за этой аксиологической единицей, порожденной ею: “общество” — это огород, поле, то есть некое угодье, требующее обработки, прополки, а вовсе не луг, где нет и не может быть сорняков, где царит разнотравье. “Общество пропалывать, природу покорять” — вот иррациональная позитивистская установка идеологии не столь далекого времени, производная от сублогических моделей “общество” — поле, “природа” — враг. Они, с одной стороны, предопределяют языковое (и не только языковое) поведение людей с подобным мировосприятием, а с другой — раскрываются в их речи. Логическое стоит на прочном фундаменте сублогического.
Понимание научной парадигмы как одного из возможных взглядов на объект исследования препятствует превращению науки в догму. Чем дальше отодвигала классическая наука интенциональный объект от познающего субъекта, добиваясь независимости результатов исследования от личности исследователя (объективного и достоверного знания), тем сильнее был протест самой реальности. Доказательство зависимости результатов описания всякого физического явления от системы отсчета, которая используется, от точки зрения наблюдателя и качества его инструмента перевернуло представление науки о ценности и эксперимента, и наблюдателя, влияющего на воссоздание “объективного положения дел”.
Понятие дополнительности, возникшее в квантовой механике, стало фундаментальным, общенаучным. Структурно-генетический анализ, предпринятый Н.Бором, позволил разграничить разные уровни знания: физического и логического. Понятие дополнительности как средство научного познания физического объекта, введенное Н.Бором, им самим и его последователями было возведено в принцип научного познания мира. Н.Бор показал, что специфика многих объектов научного познания (физики, психологии, лингвистики, биологии) не допускает механического разделения средств наблюдения и предметов исследования (субъекта и объекта). Показательно высказывание Н.Бора относительно возможности исследования живого: “минимальная свобода, которую мы вынуждены предоставить организму, как раз достаточна, чтобы позволить ему скрыть от нас свои последние тайны”. А там, где тайна, возможна только гипотеза — логическое представление о структуре неизвестного, базирующееся на чувственном, сублогическом видении его как целого. Эта мысль Н.Бора перекликается со взглядами Лейбница на эпистемологические проблемы: “То, что естественно, должно быть доступным отчетливому пониманию, если бы мы проникали в тайны вещей”.
Физик и философ Н.Бор на практике, в эксперименте опроверг идею одномерности сложного научного объекта, впервые показав наличие неформализуемого знания: “Гармонии, недосягаемые для систематического анализа”, суть “истины поэтические, духовные, культурные, отличные от истин научных”. Однако наука, признавая ограниченность возможностей рационального познания, вынуждена опираться именно на истины поэтические, духовные, хотя она далеко не всегда это осознает и признает. Исходя из этого факта, можно усмотреть нелогичность сочетания “наука И культура”, поскольку наука даже не часть культуры, а ее особое воплощение, специфика которого состоит в формализации недискурсивного мышления, охватывающего объект познания. Как пишет В.В.Налимов, “то, что концептуально не разработано, не становится достоянием культуры”. Но логически неформализуемое представление об объекте познания допускается в виде неявного знания либо в виде “непрестанно развивающегося научно обоснованного незнания”. И то и другое являет собой неверифицируемую информацию, не имеющую отношения к истине и принимающую различные формы в зависимости от особенностей объекта исследования и мышления исследователя: логической модели-гипотезы или сублогического аналога, представленного концептуальной метафорой.
Нет такого направления развития мысли, которое не было бы концентрированным выражением определенного способа освоения мира: чувственного (интуитивного, мифологического) и рационального. На том или ином этапе развития мысли и познания доминирует то один, то другой способ освоения мира (поэтому и можно говорить об этапах), но доминантный способ — это феномен культуры, поэтому он ни в коей мере не может отменить другие способы познания мира, коренящиеся в природе человеческого мышления. 
И мифологический, и рациональный способы подхода к интенциональному объекту обусловлены особенностями взаимодействия субъекта и объекта в процессе познания, где субъект не только (а может быть, и не столько) агенс процесса познания, сколько его пациенс, поскольку познаваемость объекта относительна. М.Хайдеггер афористически сформулировал эти взаимоотношения, правда, применительно к естественным наукам, хотя, как кажется, сказанное им имеет отношение к процессу познания вообще. Он писал: “Исследование в естественных науках является особого рода наступлением на природу, но таким, которое все же дает слово природе”. Что же это за “слово природы”, любого объекта, фокусирующего наше внимание? Это должна быть единица синтетического типа, воплощающая целостное видение явления. Такой единицей оказывается мифологема.
Мифологема — демонстрация силы объекта; представление его сущности в виде рациональной схемы (математической формулы, логической дефиниции, верифицируемой теории) — демонстрация мыслительной мощи субъекта. Иными словами, результат гносеологического воздействия субъекта на объект — формализация знаний о нем (явное знание), результат воздействия объекта на субъект — рождение в сознании субъекта целостного представления об объекте, внушенного самим объектом, существующим в континууме действительности, в связях с другими объектами (неявное знание). Это внушение и принимает форму либо мифа, либо концептуальной метафоры.
Помимо таких факторов, как сложность объекта и ограниченность рациональных, логических познавательных возможностей человека, предопределяющих сосуществование нескольких научных парадигм одновременно и условность понятия “господствующая парадигма”, есть еще один существенный фактор, не позволяющий парадигме приписать статус единственно возможной объективной формы фиксации знаний, “истинного положения дел”. Это зависимость языка научного описания от обыденного языка, родного языка исследователя, для которого он скорее “кожа”, чем “платье”. Естественный, обыденный язык — отражение результатов многовековой практики исходного, стихийного, нерационального (чувственного, интуитивного) освоения мира. Поэтому с когнитивных позиций его можно рассматривать как первичную формализацию социумом своих представлений о мире, его фрагментах, как “представление представлений”.
Одним из основоположников современной когнитивной лингвистики является И.А.Бодуэн де Куртенэ, поставивший проблему языкового знания в статье “Язык и языки” 1904 г. “В языке, — писал он, — отражаются различные мировоззрения как отдельных индивидов, так и групп человеческих. Поэтому мы вправе считать язык особым знанием”. Языковое знание Бодуэн де Куртенэ поместил в один ряд с интуитивным и научным. А Э.Сепир подчеркивал, что “"реальный мир" в значительной мере бессознательно строится на языковых нормах данного общества”, так как языковые привычки предопределяют способ видеть мир.
На метафизический вопрос “Что такое голос?” Аристотель ответил определением: “Голос... есть звук, производимый животным, притом не любой частью его тела”. В этом определении очевидна попытка раскрыть суть явления через его причину, что соответствует общей гносеологической установке Аристотеля, полагавшего, как уже отмечалось, что “мы не знаем истины, не зная причины”. При этом Аристотель проводит параллель между голосом и беспредельностью на том основании, что голос по своей природе невидим, а беспредельное “по своей природе не может быть пройдено”, из чего следует, что голос — определенная абстракция. С указанием на причину определяется голос в современных толковых и энциклопедических словарях, например: “совокупность разнообразных по высоте, силе и тембру звуков, возникающих у наземных позвоночных в результате колебания эластичных голосовых связок”, и по-другому определяться не может. Что же касается таких параметров описания голоса, как высота, сила, тембр, то они выводят объект из области обыденных представлений в область научных, рассматривающих голос как акустическое физическое явление. Голос, таким образом, — имя предмета реальной (есть слово) идеальной действительности (нет отдельного самостоятельного предмета, а есть только “единое во многом”), ускользающий от рассудка и не подвластный определению, раскрывающему его сущность. Поэтому можно считать, что ближе к истине оказался Э.Сепир, ответивший на вечный вопрос “Что такое голос” с позиций естественного в этом случае агностицизма: “Мы не знаем” (вспомним августиновское “Что такое время?”), но знаем, что он бывает “густой”, “дрожащий”, “бесцветный”. Не знает ratio, но знает язык, а значит, и разум. Для русского языкового сознания не секрет, что голос садится, дрожит, рвет душу, волнует, зовет, пугает и успокаивает, что в голосе стоят слезы. Это коллективное знание может конкретизироваться в индивидуальном сознании до полной персонификации: Вы как-то сказали, что у вас очень личные отношения с голосом. — Да, я с ним разговариваю. Сейчас он ленивый, лежит (уже не просто садится!) на диванчике, толстеет. Такой холеный. Это существо мужеского полу (ТВ “Намедни” 21.09.96).
Источник донаучных взглядов исследователя на объект научного интереса — обыденный язык, который прививает человеку свой, языковой взгляд на мир. Невозможность теоретически нейтрального наблюдения в науке проистекает, следовательно, и из особенностей структуры естественного языка. Трансцендентные “врожденные идеи” локализованы в языке и выступают по отношению к отдельной личности как априорные. То знание о мире, которое внушается человеку его языком и которое он далеко не всегда может осознать, физик В.Гейзенберг назвал “макроскопическим”, то есть знанием о привычном для человека макромире. 
Говоря о языке “чистого наблюдения”, который позволил бы нейтрально и объективно зафиксировать добытые об объекте знания, Т.Кун констатировал его отсутствие и предполагал, что, “возможно, он будет еще создан”, а К.Г. Юнг считал, что “нам необходимо иметь лабораторию со сложными устройствами для того, чтобы выстроить картину мира, не зависимую от наших ощущений и от нашей психики”.
В языке отражены различные виды знаний о мире: рациональное, логическое — в таксономии, классификации естественных объектов и артефактов (хотя в тех языках, где есть классификаторы, имеет место грамматический символизм), чувственное, внерациональное — в способе номинации (например, во внутренней форме слова лисичка — гриб).
Знания эти, с одной стороны, обусловливают комбинации единиц языка, а с другой — комбинации слов в речи позволяют исследователю языка эти знания смоделировать. При этом свободные сочетания слов отражают логические связи предметов мира, а связанные — сублогические: Уж не раз мне случалось в жизни натыкаться на тяжелую действительность и выбирать, карабкаться вверх по этой грязи или идти в обход (Л.Толстой); Вот проклятая действительность! О нее мы все разбиваемся (А.Чаадаев); Человеку следует строить свою веру, а не предоставлять ей расти наподобие сорной травы (И.Ильин); Свободу нельзя строить, она должна произрастать (М.Жванецкий). Подчеркнутые глаголы передают представления авторов текстов о таких фрагментах умопостигаемой действительности, как сама действительность, вера, свобода. 
Сублогическое, чувственное знание, представление о том, что “действительность” — твердь, “вера” — здание, а “свобода” — растительность, обусловили сочетаемость имен с глаголами. Возможно полный анализ сочетаемости имен этих фрагментов действительности с глаголами и дескриптивными прилагательными, а также с пространственными предлогами (концептуальный анализ) позволяет выявить сублогические модели этих фрагментов, являющиеся достаточно объективными, так как основа их — реально существующие тексты, и достаточно субъективными, поскольку они отражают совокупный взгляд носителей русского языка на мир, отличный от взглядов других народов: образ мира раскрывается через мир вербализованных образов его фрагментов. Концептуальному анализу единиц обыденного языка посвящена третья глава второй части. В данной главе мы выбираем только один аспект исследования научного дискурса, а именно сочетание абстрактных субстантивов научного языка — терминов с пространственными предлогами, позволяющий обнаружить сублогические пространственные модели формализованных научных понятий.
Сублогические модели денотата термина “язык” наряду с моделями логическими играют существенную роль в создании нового концептуального пространства и его категориального аппарата — научной парадигмы. Такая же роль принадлежит внерациональным коррелятам другого базового понятия лингвистики — ”слова”, пространственная модель которого предопределяет синтагматические свойства термина.
Множество дефиниций слова свидетельствует как о недостаточности используемой логической аргументации, так и об объективной невозможности ее усилить — слишком сложен объект, чтобы притязания ratio отдельного индивида (или группы) могли удовлетворить всех. М.Хайдеггер считал, что “свобода происходит из первоначальной сущности истины, из господства тайны на пути блужданий человека”. Из сочетаемости термина “слово” с пространственными предлогами можно выделить две сублогические модели слова, а также расщепить концептуально термины “слово” и “имя”.
Соссюровское определение знака (слова) как единства означаемого и означающего пересмотрено и постструктуралистами, и психолингвистами. Ж.Деррида полагает, что “означаемое никогда не воспринимается одновременно с означающим”, а отстоит от него “на одно дыхание”. Наблюдения за процессом поиска имени для выражения актуального смысла при припоминании подтверждают правоту выводов психолингвистов, осмысляющих результаты экспериментов, об отсутствии неразрывного единства означаемого и означающего как в статической, так и в динамической моделях языка. Поэтому вопрос о соотношении формы и содержания слова, а точнее, о том, где место в слове его содержанию, вновь приобретает актуальность. 
Вопрос этот не является праздным по двум причинам: во-первых, он соответствует выдвигаемому нами постулату о паритете (если не приоритете) сублогической и логической моделей объекта познания (слова, языка, общества, природы, разума и т.д.), а во-вторых, вписывается в те поисковые вопросы, которыми живут современные философы. Например, П.Рикера интересует пространственная локализация смысла: он за человеком или перед ним. По В.В.Налимову, “системы смыслов окружают человека”, “уходят из поля его зрения”, они реальность, “соприсущая Вселенной”, так что можно говорить о “семантической экологии”. 
Пространственная модель фрагментов мира выводится из дискурса. “Лишь теперь мы стали по-настоящему понимать, — пишет В.В.Налимов, — что обращение к пространству, а следовательно, к геометризации наших представлений — это отнюдь не отражение свойств природы описываемого явления, а выбранный нами способ моделирования”. Требует, как представляется, уточнения в сказанном В.В.Налимовым только одно: не “нами”, а языком, на котором мы говорим, и языком науки, в котором формализованы знания о действительности. 
Что же говорит нам русский научный дискурс о пространственных образах единиц метаязыка, и в частности слова? Введение термина “слово” в следующие контексты обусловлено теми представлениями, которые стихийно сложились в сознании исследователей в результате накопления профессионального опыта. Подразделяются эти контексты на две группы в соответствии с сублогическими моделями, выводимыми из сочетаемости термина с пространственными предлогами. Модель А (“понятие ЗА словом”): Мысли позади слова (Ф.И.Буслаев); Свойственные языку значения находятся вне его (Л.А.Новиков); Все же, произнося слово “постмодерн”, вряд ли кто-нибудь представляет, о чем он в сущности говорит (В.Вельш). Модель Б (“понятие В слове”): Слово есть воссоздание внутри себя мира (К.С.Аксаков); Тут она (физическая, звуковая оболочка слова. — Л.Ч.) именно оболочка и покров всех таинственных глубин слова (А.Ф.Лосев); Историческая память живет в слове (С.С.Аверинцев); Ветер истории выдул из них (слов. — Л.Ч.) смысл (А.Платонов). 
Приведенные контексты вскрывают интуитивные представления научного сознания о структуре слова, в соответствии с которыми, с одной стороны, слово отождествляется со своей звуковой оболочкой, мыслится как самодостаточное без какого бы то ни было содержания, а содержание оказывается вне слова. С другой стороны, слово мыслится как вместилище содержания, контейнер смысла, где роль контейнера выполняет звуковая форма. Иногда эта форма непомерно растяжима, как в случае с употреблением термина “реализм”, о котором говорит Р. Якобсон. 
Более сложную модель соотношения пластов содержания мы находим у Г.Шпета: Значение слова лежит в его содержании, но и в этом случае содержание мыслится как находящееся внутри слова. Сублогическая модель “слово-вместилище” пространственная объемная, тогда как первая модель может быть охарактеризована как пространственная плоскостная, где слово — указатель, ярлык смысла.
Между рассмотренными моделями слова есть противоречие. Первая модель, отрывая содержание (означаемое) от формы, демонстрирует примат формы над содержанием, чему немало подтверждений как в поэтическом языке, так и в обыденном. Для поэтического сознания самоценна звуковая форма слова, что обусловлено звуковым символизмом. Для обыденного сознания из шести выделенных Р.Якобсоном функций языка важнейшими представляются эмотивно-конативная и фатическая, не предполагающие пристального внимания коммуникантов к содержанию. Именно в этом видится причина диффузности значения многих слов в их обыденном употреблении. Показательно в данном аспекте рассуждение Локка о словах инстинкт, симпатия: “употреблявшие их не имели в уме своем относящихся к ним идей, а произносили их только как звуки, которые в подобных случаях заменяют разумные доводы”, и созвучное с ним утверждение, что “постмодернизм фигурирует как лестный или (смотря по замыслу) обидный, а по сути ничего не значащий ярлык, рассчитанный скорее на эмоциональное, чем на рациональное восприятие”. В.В.Кандинский писал: “Анархия... им не известна; им знакомо только ее название, и оно вызывает в них ужас”.
Русское народное сознание подметило эту особенность употребления слова, когда говорящий вовсе не знает, о ч е м оно, что за ним, и, сформулировав ее предельно кратко: “Слышал звон, да не знает, где он”, через семантическую пустоту употребляемого имени метко охарактеризовало самого говорящего. Семантическая диффузность имени в повседневной речи обусловлена, таким образом, как тем, что говорящий мало размышляет и над языком, и над действительностью, а также тем, что эмоциональные свойства слов превалируют над рациональными.
Л.С.Выготский утверждал, что “слово, лишенное значения, не есть слово, оно есть пустой звук”. Если в обыденной речи употребление непонятных слов говорящим оценивается слушающими как отрицательное и носит научное имя “вербализм”, то в поэтическом языке, где звуковая форма слова имеет, как уже отмечалось, собственную содержательную ценность, непонятность слова для читателя (слушателя) кажется делом вполне нормальным, так как “чары слова, даже непонятного, остаются чарами и не утрачивают своего могущества”.
Вторая модель показывает неравенство формы и содержания как вместилища и вмещаемого, зато демонстрирует их единство. Противоречие снимается идеей А.Ф.Лосева, согласно которой “имя вещи есть выраженная вещь”, а “слово вещи есть понятая вещь”. Можно предположить, что первая из выделенных пространственных моделей словесного знака (“понятие ЗА словом”) соответствует имени, а вторая (“понятие В слове”) — слову.
Разграничение имени и слова на сублогической основе можно аргументировать и по-иному — противопоставлением слова в языке (langue) и в речи (parole). Виртуальное слово — двухмерная единица, единство формы (акустический образ) и содержания (семантический образ). Связь между ними ассоциативная: в сознании носителя языка акустический образ слова сопряжен с семантическим в том объеме, который зависит от субъекта, его когнитивного опыта, языковой компетенции, культуры в целом. Виртуальное слово и есть ИМЯ, поскольку основная функция имени, по А.Ф.Лосеву, состоит в том, что оно “поднимает вещь в сознание”. Ассоциация, связывающая акустический и семантический образы имени в единое целое, является автоматической, бессознательной, осуществляющейся без участия ratio. Эта ассоциация и создает особую, языковую форму — виртуальное формо-содержание коллективного и индивидуального языкового сознания — ИМЯ. Форма вещей (и словесный знак не исключение) естественная, природная, смыслом же ее наделяет разум.
Актуальный знак отличаеся от виртуального, так как вводится третий компонент — смысл. Если идти от смысла к средству его выражения (ономасиологическая позиция, позиция говорящего), то актуальный смысл накладывается на семантический образ, сопряженный с именем и хранящийся в памяти говорящего, порождая “внутреннее слово”, превращаемое речью во внешнее, то есть собственно слово. Актуальное слово и есть СЛОВО, поскольку объективно существующая, интерперсональная форма (ИМЯ) соединяется с субъективным смыслом. Смысл ловится сетями формы, и в языке эта форма — имя. 
Словесный знак в речи триедин: это совокупность имени (акустико-семантической формы) и смысла (того актуального содержания, которое ситуация в широком смысле термина вывела из семантического образа имени). Что касается имен вещей, то смысл имени в определенном контексте зависит от очень существенного внелингвистического фактора, который обозначила Е.С.Кубрякова. Уточняя мысль А.Р.Лурия о том, что смыслы слова веревка для человека, который хочет упаковать покупку, и для того, кто попал в яму, разные, хотя значение слова одно, Е.С. Кубрякова пишет: “Но также легко понять, что разный смысл имеет не столько слово, сколько стоящая за ним вещь, т. е. веревка”. Из этого замечания явствует, что смыслами обладают предметы материальной субстанции и их отношения, смыслами также обладают ситуации — особый тип межличностных отношений, локализованных в пространстве и во времени. При этом очевидно, что одни и те же вещи имеют разный смысл как для разных людей, связанных одной ситуацией, так и для одного человека в разных ситуациях. Смыслами обладают (или не обладают — все зависит, как уже говорилось, от типа языковой личности) абстрактные понятия.
Е.С.Кубрякова считает, что “понятие смысла в принципе как бы шире понятия значения, ибо к общему для данного социума идеальному значению добавляется его осмысление самим человеком как индивидуумом” . Но представляется, что соотношения смысла слова и его значения зависят как от типов самих слов, так и от типа личности, присваивающей слово в речи.
У имен функциональных, как, например, у уже приводившегося имени веревка (или молоток, или стакан), значение ́же смысла, поскольку последний задается потенциальной многофункциональностью, предсказать которую не всегда возможно по той простой причине, что предмету находится такое применение, которого он в норме не имеет (окказиональная функция). Так, стакан может выполнять не только те функции, которые подробно описаны Р.М.Фрумкиной, но и быть “инструментом для бросания”, “пресс-папье” и помещением “для пойманной бабочки” (такое помещение было бы точнее назвать “камерой хранения”, а можно и “тюрьмой”, все зависит от смысла, который конкретный говорящий извлекает из ситуации). Если же речь идет об абстрактных именах, и в частности о культурных концептах, то их смысл может быть и шире значения, и ́же, что определяется не прагматической активностью личности, а интеллектуальной.
Суммируя сказанное о содержании актуализованного знака — СЛОВА, можно сделать вывод, что оно обусловлено смыслом вещи, а определяется его взаимодействием с существующим в сознании индивидуума ИМЕНЕМ в том понимании этого термина, которое было нами введено.
Предложенное понимание соотношения имени и смысла находит опору (хотя это и не аргумент) во взглядах как философов, так и лингвистов: “Их названия обыкновенно понятны не всем (перегонка. — Л.Ч.), а лишь кузнецам да химикам, которые... улавливают в уме своем эти идеи сейчас же, как услышат их имена в сообщении”; “В измученном уме Гёльдерлина сам язык строит мысль, ибо он больше человеческого духа, который лишь раб языка... Но законы духа — метрические, я чувствую это в языке: он набрасывает на дух свою сеть, чтобы тот, уловленный, смог выразить божественное”. Приведенные высказывания касаются смыслов личностных и межличностных. Однако по отношению к конкретной личности все потенциальные для нее смыслы существуют как сверхличностные, поскольку всегда есть кто-то, кто ими владеет. Вряд ли только возможно, чтобы смыслы были внеличностными, поскольку они результат взаимодействия человека с миром и мира с человеком.
В языке существуют разные по структуре типы словесных знаков: одни из них отражают действительность (река, скамейка, собака), другие преломляют ее (тепло, дружба, радость), третьи ее создают (судьба, грех, долг). В первой группе знаков явлен мир видимый, ощущаемый, во второй — чувствуемый, в третьей — умопостигаемый. Словесные знаки второй и третьей групп, представляя собой результат осмысления сложного мира состояний, отношений, связей, свойств, создают идеальные объекты, не постигаемые эмпирически. Языковая форма этих объектов — абстрактное имя в широком понимании, тогда как языковая форма отражения видимого мира — имя конкретное. Предложенные пространственные сублогические модели словесного знака можно отнести и к дихотомии “конкретное/абстрактное имя”.
Особенность абстрактного имени, как уже было сказано, заключается в том, что инвариантная часть его содержания, общая для всех носителей языка и обеспечивающая его функционирование в речи, мала в сравнении с вариативной, производной от опыта языковой личности. Абстрактное имя надо осваивать. Означаемое (интенсионал) абстрактного имени отстоит от означающего не на одно дыхание, как полагает Ж.Деррида, а иногда на целую жизнь. 
Если коррелят конкретного имени существует независимо от языка и является онтологически самостоятельным, то коррелят абстрактного имени — объект идеальный, полностью зависимый от языка. Онтология абстрактного имени, то есть способ его существования как акустико-семантического единства в ментальном пространстве, определяется его гносеологией — степенью познания индивидуумом сложных модусов действительности, субститутом которых является абстрактное имя. 
Как уже говорилось, независимо от конкретного носителя языка, объективно в языке этноса абстрактное имя существует как акустический образ, сопряженный с инвариантным семантическим образом, очерчивающим достаточно широкую и потому размытую область референции имени. Об этой неопределенности писали многие — Дж.Локк, Г.В.Лейбниц, Г.Шпет, Н.Бор. “Слово "справедливость",  отмечал Локк, — на устах у каждого, но большей частью с очень неопределенным, неясным значением”. По мнению Бора, “слова "ответственность" и "надежда" так же мало поддаются определению, как и другие слова, необходимые для человеческого общения”.
Выражение “наполнить слова смыслом” относится к абстрактному имени, а в поисковом вопросе “Какой смысл вы вкладываете в слово Х?” место Х могут занять абстрактные имена типа свобода, счастье, долг, но не могут конкретные имена типа стол, пень, дорога. Абстрактному имени соответствует сублогическая модель “понятие В слове”, тогда как конкретному — “понятие ЗА словом”.
Что касается конкретного имени, то его актуальный смысл равен семантическому образу, если оно употреблено в прямом значении. Актуальное конкретное имя (СЛОВО) совпадает с виртуальным (ИМЯ), поскольку его семантический образ ("наглядный" стандарт) совместим с воспроизводимой в сознании говорящего и всплывающей в сознании слушающего картинкой. Эта единая эмпирическая основа конкретного имени обеспечивает его интерперсональное семантическое тождество и стабильность ассоциативной связи акустического и семантического образов, тогда как абстрактное имя этими свойствами не обладает.
Смутность и неопределенность семантического ореола абстрактного имени как единицы языка делают его акустический образ материальной формой, вместилищем вариативных смыслов различных идиолектов. Именно абстрактные имена превращают речь в дискурс, так как, требуя осмысления, понимания (“понимание понятия”), позволяют осуществиться диалогу, вне которого невозможна личность, человек размышляющий, невозможна культура в целом, культура как “культ разумения” и наука как область культуры.
Две сублогические модели словесного знака, извлеченные из реально существующих научных текстов, становятся, таким образом, основой логических построений: “понятие ЗА словом” — имя (единица языка) — конкретное имя; “понятие В слове” — слово (единица речи) — абстрактное имя.
Предложенные выше интерпретации, естественно, не исчерпывают всех логических возможностей моделирования внерационального, а лишь создают прецедент. Как различие в сочетаемости семантически близких единиц сигнализирует о тонком различении “предметов мысли”, стоящих за ними и отражающих дифференциацию картины мира обыденного, так различие в сочетаемости близких (а может быть, даже признаваемых дублетами) единиц метаязыка (терминов) отражает еще не осознаваемую, но уже увиденную, прочувствованную их семантическую нетождественность, за которой стоит дифференциация фрагментов научной картины мира. Вокруг терминов “значение” и “смысл” можно вести долгие научные дискуссии и предлагать логические построения, но концептуальный анализ этих терминов, объектом которого является их сочетаемость в обыденном и научном дискурсах, позволяет подвести под эти построения достаточно прочный фундамент — сублогические модели, из которых следует, например, что значение принадлежит словесному знаку, тогда как смысл вне его, он в сознании и даже во Вселенной. При этом смыслы распаковываются через текст (В.В.Налимов), из чего вытекает, что текст (как и язык) — упаковка той действительности, где смыслы обитают. Обитать они могут и в вещах: Смыслы зацепились за этот предмет, упаковались в нем и живут (М. Мамардашвили). Как видим, научная картина мира имеет в основе своей внерациональное, интуитивное его видение, что и отражается в научном дискурсе.
Общность видения научного объекта, представления о нем объединяет теоретические построения в парадигмы данной науки. Но плюралистическая природа мира противоречит монополии на интерпретацию научного объекта. Научная парадигма может стать господствующей только как интеллектуальная мода либо при искусственных условиях, когда законодательный разум подавляет интерпретирующий. Сменяет господствующую парадигму одна из маргинальных, становясь господствующей на новом этапе развития научной мысли. О "смене парадигм" можно говорить только в отношении господствующих, тогда как маргинальные сосуществуют с господствующей и друг с другом.
Четыре условия предопределяют, как представляется, сосуществование разных научных парадигм — теоретических версий структуры и сущности объекта познания: 1. “Слоистость” мышления, его нелинейность и неодномерность. 2. “Слоистость” и неодномерность объекта познания, недоступность его сущности ratio. 3. Зависимость результатов исследования от субъекта познания — его концепции, инструментов и методов. 4. Неотменимость научных достижений других эпох и способов освоения действительности, коренящихся в особенностях мышления человека.
Истина не скипетр и не держава, чтобы ею можно было кому-то обладать. К ней можно только приближаться, а может быть, по ней можно приближаться к сущности явления, она “путь, ориентир, а не мертвая фотография объекта в голове субъекта”. Эти сублогические модели истины — еще один аргумент против научного монополизма и подтверждение того, что только в диалоге научных воззрений, существующих как в синхронии, так и в диахронии, возможна кристаллизация информации о действительности “как она есть на самом деле”.
Для теоретической систематизации объективных знаний о действительности (а именно так формулирует свою цель наука) необходим “банк данных” — объективированное знание, то есть знание, представленное в знаковой форме. Поступательное движение научной мысли проявляет себя в “тщательном разъединении идей, в которых можно подметить хотя бы самую незначительную разницу”, и обусловлено такой ментальной способностью человека, которую Локк определил как “способность суждения”. Формализуется эта способность в базовой единице языка науки — термине.
По отношению к языку-объекту язык его описания является, как известно, метаязыком. Термины, составляющие метаязык, фиксируют устойчивые, объективные характеристики познаваемого явления, что соответствует этимологии самого латинского термина terminus, что значит ‘граница, предел’.* Дефиниция термина, являющаяся, как считают многие ученые, его значением, включает лишь релевантные с точки зрения той системы, в которую термин входит, признаки. Именно они позволяют отграничить одно явление от других, смежных с ним, то есть узнать его. Идеальный термин есть, таким образом, форма, фиксирующая победу рациональности, способности суждения над действительностью. Термин, с одной стороны, уменьшает интенсиональную неопределенность интенциональной сферы (той или иной области знания), а с другой — открывает новые горизонты видения проблемы.
Из четырех названных выше причин научной полифонии самыми важными представляются две: неисчерпаемость мира и ограниченность познавательных возможностей ratio. Однако это не означает, что мир непознаваем, поскольку человек располагает способностью постижения истины путем ее непосредственного усмотрения, иными словами, интуицией. Невидимая сторона мира может раскрываться человеку через этот данный ему природой естественный канал связи с нею, и неизвестное и непознанное обобщаются в образах и символах. 
Гносеологическая функция метафоры не требует обоснования. Метафора выступает как средство создания меры абстрактной сущности — феномена интеллигибельного мира и в обыденном сознании, и в научном, представляя неизвестное через видимое и известное. “Метафора, — писал Х.Ортега-и-Гассет, — служит тем орудием мысли, при помощи которого нам удается достигнуть самых отдаленных участков нашего концептуального поля. Метафора удлиняет "руку"  интеллекта”. Проекция абстрактного на конкретное, эксплицированная в метафоре, имеет семантическое основание: общий признак гетерогенных явлений (“сходство несходного”). Соединение идей на основе способности разума (а не только рассудка, ratio) видеть в частном общее Дж. Локк назвал “остроумием”, которое и проявляется в метафоре. Однако не всякое видение “общего в частном” есть проявление остроумия. Стихийная таксономия мира, представленная в гипонимах и гиперонимах, строится также на основе общности признаков. Но эта общность зиждется на основе “сходства сходного”, хотя и здесь возможен субъективный взгляд обыденного сознания на те вещи, которые научному представляются сходными или различающимися (ср.: кит — не рыба, арбуз — ягода).
Мышление внерациональное (мифологическое, доксальное) и рациональное (дискурсивное, аналитическое) суть разные взаимодополняющие формы отражения, создания и познания мира. И разум, основывающийся на выводах и доводах рассудка, обрабатывающего данные чувственных восприятий, ощущений, способен моделировать неизвестное, снова прибегая к чувству, запечатленному в памяти, — к сенсорным образам. При этом если термин фиксирует устойчивые аспекты явления, то метаметафора — разнообразные и достаточно изменчивые его образы — результат представления о нем. Метаязык потому шире терминосистемы (в данном случае лингвистической терминологии), что наряду с понятием интенционального объекта он включает его образы, которые, правда, пока не нашли лексикографического воплощения. Выявить внерациональные корреляты терминов и представить их в терминологических словарях — задача будущего, решение которой обеспечит дальнейшее движение ratio. 

Глава 4
“ЯЗЫКОВОЕ ЗНАНИЕ” 
И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ СЛОВА
Важно различать молчаливое знание, которое 
спрятано в “глубинах” человеческого сознания, 
но которое можно вытащить на поверхность,
 и научное знание, которого наивные носители
 могут просто не иметь и которое не могут 
обнаружить самые настойчивые поиски. 
А. Вежбицкая

Стремление к уяснению природы и свойств такого явления действительности, как сознание, сопровождает человечество на протяжении многих веков его существования. Однако обнаружить особенности духовной активности человека, не изучив отношения духа к реальности, невозможно. Поэтому проблема знания оказывается центральной в теории познания, открывающей доступ к теории сознания.
Что такое “знание” и что значит “знать”? — это вопрос философский, если философию понимать не только как науку, представляющую собой совокупность специфических текстов — результатов ментальной активности человека в определенной сфере, но в первую очередь как “мыслящее рассмотрение предметов”, то есть как деятельность. Деятельность по выявлению сущности, стоящей за выделенными словами, объединяет и психологию, и лингвистику, и теорию искусственного интеллекта в единую науку, получившую в наше время название когнитивной науки (когитологии, когнитологии).
В имплицитной форме вопрос о сущности знания присутствует и в художественном сознании, иллюстрацией чего могут быть слова Фауста: “Я этот свет достаточно постиг. Нам здешний мир так много говорит! Что надо знать, то можно взять руками”. В эксплицитной — в философском сознании (ср. слова Платона об особом типе людей: “Они утверждают, будто существует только то, что допускает прикосновения и осязания”).
В нашей философской науке знание определяется в духе классического рационализма как “отражение объективных характеристик действительности в сознании человека”, где “объективное” означает не что иное, как верифицируемое, достоверное, принимающее значение истинности. Между тем так определяемое знание — лишь один из существующих видов знания.
История эпистемологии показывает, что объективному знанию могут в равной мере соответствовать как знания эмпирические, опытные, донаучные, то есть житейские (и это наивный реализм здравого смысла), так и знания научные, энциклопедические. Лейбниц писал: “Обыкновенно лишь знатоки имеют достаточно правильные идеи вещей”. Под именем “знатоки” здесь подразумеваются люди, имеющие опыт скорее научного постижения мира, нежели житейского.
Знание чувственное и рациональное и соответствующее им знание “по мнению” и “по истине” выделяются со времен античности. Знанию чувственному, эмпирическому, недостоверному, вероятностному, доксальному, другими словами — ненаучному (а лучше сказать, вненаучному, поскольку определение “ненаучный” коннотирует негативную оценку ‘неправильный’) противостоит знание рациональное, теоретическое, достоверное, истинное — научное. И это далеко не полный перечень выделяемых современной когнитивной наукой видов знания.
Долгое время знанием считалось только истинное знание (достоверное, рациональное). Включение в объем понятия “знание” его донаучных и вненаучных видов, присущих отличным от науки формам духовности, — особенность современного состояния научной мысли. В научном дискурсе это многообразие отражается во множестве терминологических сочетаний, сужающих общее родовое понятие до видовых: “интуитивное знание”, “скрытое знание”, “научно обоснованное незнание”.
О глаголе знать написано немало, хотя написанное не исчерпывает всей глубины его содержания. Грамматическая форма этого глагола, в частности предложно-падежная рамка, представляет собой интерес для лексической семантики. Конструктивно обусловленные значения глагола отражают различия в форме существования знания в сознании. “Знать о Х” = ‘субъекту знания известно, что Х существует’. Это знание поверхностное. Его можно назвать знанием феноменальным. “Знать про Х” = ‘субъекту знания известны параметры, свойства Х, но в тексте эти знания не раскрыты’. Это знание, не будучи вербализованным, свидетельствует о том, что его носитель обладает информацией, в какой-то мере отражающей сущность явления и при необходимости эксплицируемой. Оно может быть названо ноуменальным имплицитным. “Знать, что Х имеет У1, У2, У3... Уn, где У = f(Х)” = ‘субъект знания раскрывает свойства Х в тексте’, то есть дает его вербальную развертку. Такому виду знания может быть дано название ноуменального дискурсивного. Это знание рациональное, являющееся высшей формой знания с точки зрения его участия в формировании сознания индивидуума, поскольку только оно, будучи вербализованным, способно передаваться в процессе социальных взаимодействий, обеспечивая социуму совместное знание (со-знание) какого-либо явления действительности.
То, что индивидуум знает из своего уникального опыта, но не может эксплицировать, передать другому, известно ему одному и составляет его подсознание. То, что знает социум, эксплицирует, но не может верифицировать, является сверхсознанием в структуре сознания индивидуума. Широко понимаемый термин “сознание” означает способность личности ориентироваться в мире и включает в себя подсознание и сверхсознание, объединенные термином “бессознательное”. Узко понимаемый термин “сознание” (“отчетливое сознание”) охватывает только способность человека к “самоотчету”, то есть к осознанию собственных умственных и волевых актов, что неотделимо от дискурсивного мышления и его продукта — информации. Таким образом, структура знания, во многом определяющая структуру сознания личности, выводима уже из грамматического контекста глагола знать. Но наиболее полную информацию о его содержании дает, естественно, лексико-семантический контекст.
Анализ семантики предложений, раскрывающих содержание знания, позволяет разграничить знания по способу их приобретения. Первый источник знания — это опыт, имплицитно отраженный, например, в высказывании: Эта доска слишком тонкая, чтобы по ней можно было пройти. К знанию, отраженному в этом суждении рациональной оценки, говорящий пришел эмпирически (методом проб и ошибок). Кстати сказать, предложения, где эпистемическое состояние знания эксплицировано глаголом знать, воспринимаются как реплика несогласия говорящего, пытающегося убедить слушающего в своей правоте: Я знаю, что эта доска слишком тонкая, чтобы нам можно было по ней перейти через ров.
Предложения рациональной оценки, а также протокольные предложения основаны на опытном, эмпирическом знании, о котором известный американский психолог не без иронии писал: “В прошлом представители одного прогрессивного направления в психологии утверждали, что знание связано с собственным опытом ребенка. Впоследствии эта мысль стала банальностью относительно дома, знакомого почтальона или мусорщика родного городка”. Мир опыта — это естественный, но ограниченный мир, являющийся источником знания, обеспечивающего ориентацию человека лишь в повседневной жизни. Однако именно этот вид знания является базовым для всех других его видов (ср.: лат. sapere  sapor = ‘вкус’).
В традиционной структуре научного знания самый распространенный источник его — доверие авторитету (учителю, тексту): Я знаю, нам лектор рассказывал; Я знаю, я об этом читал. Но высшей формой научного знания является знание теоретическое — явное, дискурсивное, основанное на сплаве доверия исследователя факту, авторитету и собственному разуму, выстраивающему приобретаемую информацию об изучаемом явлении во вскрывающие его структуру логические цепочки (формулы, схемы, доказательства), воспринимаемые другими и при необходимости подтверждаемые. Обыденная формулировка знания научного “Знаю, потому что могу объяснить и меня поймут те, с кем у меня общий объект внимания” существенно отличается от формулировки знания вненаучного “Знаю, но сказать (объяснить, выразить) не могу”, невербализуемого представления об объекте интереса. 
Для исследования знания наивного, составляющего содержание обыденного сознания, большое значение имеет изучение основного его источника — верований: Вы так считаете, потому что верите или знаете? — Считаю — значит верю, потому что знаю. Ответ в этом диалоге может быть и иным: считаю — значит знаю, потому что верю. Первый ответ характеризует рационалистическую ориентацию, сциентистскую, второй — мифологическую, сенсуалистскую.
Таким образом, знания, разделяемые по источнику их получения, сводятся к трем основным видам: знание по опыту (эмпирическое), знание по доверию авторитету (человеку, книге, то есть тексту) и знание по мнению (доксальное). С позиции социальной знание можно определить как “негенетически передаваемую информацию о мире”. А такой вид информации есть не что иное, как культура. С позиции психологической в знании можно видеть определенное ментальное состояние субъекта, при котором он уверен в том, что его представление о некотором положении дел адекватно действительности. Понятно, что источники такой уверенности могут быть различными. “Что есть знание?” — спрашивал В. Одоевский. И отвечал: “Воззрение на предметы”. В этом своем естественном для философского идеализма ответе он был близок к Платону, который объектом истинного знания считал область умопостигаемого, а область зримого, опытно проверяемого — объектом мнения. 
Если сравнивать разные виды знания по широте их представленности в сознании отдельного человека, то можно, очевидно, констатировать, что прочно укоренены в сознании ограниченные эмпирические знания, широко представлены знания текстовые, энциклопедические, имеющие характер сведений, и совсем безграничны знания-представления, продуцирующие мнения.
Особое место среди выделяемых видов знаний имеет “языковое знание”. Когнитивная лингвистика раскрывает значение этого сочетания следующим образом: говорящий по-русски знает, что за именем вода стоит определенное вещество, но не знает его химического состава. Такое употребление терминологического сочетания представляется достаточно тривиальным. Сочетание “языковое знание” взято в названии главы в кавычки, поскольку оно представляет собой термин И.А.Бодуэна де Куртенэ.
В разных своих работах он пишет о так называемом “третьем виде знания” — языковом и ставит его в один ряд с “теоретически-научным” и “интуитивно-артистическим”. В меморандуме “Языкознание, или лингвистика, ХIХ в.” термин “языковое знание” употребляется, но не раскрывается и не иллюстрируется. В других статьях дается материал, позволяющий конкретизировать его содержание. В статье “Количественность в языковом мышлении” отмечается, что “из языкового мышления можно вывести целое своеобразное языковое знание, знание всех областей бытия и небытия, всех проявлений мира”. В статье “Язык и языки” мы находим примеры тех языковых употреблений, из которых это знание, по мнению Бодуэна де Куртенэ, может быть выведено: дух общества, смерть похищает отца у детей. В этих словоупотреблениях он видит реликты древних воззрений человека на соотношение слова и предмета.
И.А.Бодуэн де Куртенэ впервые употребил термин “языковое знание” в 1901 г. Через 20 лет эту идею развил А.М.Пешковский, считавший, правда, что только простолюдин верит, что “болезнь можно вогнать и выгнать”, что “беда приходит сама”, а “совесть заедает”. Г.Г.Шпет говорил о “словесном знании”, но под ним он понимал тот вид знания, который называется дискурсивным.
В третьем виде знания (языковом) отражаются все внеязыковые представления носителей той или иной культуры независимо от их социального статуса и уровня образования. И.А.Бодуэн де Куртенэ безоговорочно соглашается с В.Гумбольдтом в том, что язык — это своеобразное мировоззрение. Сходные мысли по этому поводу высказал и Э.Бенвенист: “Язык создает воображаемую реальность, одушевляет неодушевленное, позволяет видеть то, что еще не возможно, восстанавливает то, что исчезло”. Суммируя сказанное, можно заключить: языковое знание — это все то, что данный язык знает (на уровне рациональном/логическом и внерациональном/сублогическом) о действительности и о себе как фрагменте этой действительности. 
Языковое знание, не осознаваемое говорящими, предопределяет сочетаемость единиц языка в речи и проявляется в этой сочетаемости. Как выражающее не только мировоззрение, но и мироощущение, оно плохо поддается логической обработке. Базируется языковое знание на уходящих в глубь веков и формирующих коллективное бессознательное представлениях, которым противоречит рациональное знание и которые обнаруживаются во вторичных предикатах. Можно вспомнить ставший классическим для этих случаев пример сочетания имени солнце с глаголами движения. Подобные словосочетания свидетельствуют о том, что рациональные знания отлитым в языке представлениям не мешают. Более того, первые вырастают из вторых. А для выявления оперативных единиц индивидуального сознания совершенно необходим анализ средств кодирования обоих видов знания. Что же касается общественного сознания, то оно функция языка, поскольку совокупное знание непременно оязыковлено и тем самым объективировано. 
Исследование сознания во всей его полноте, необходимое для построения искусственного интеллекта, вызвало к жизни особый объект, который еще лет 15—20 назад лингвистика не рассматривала, объявляя его “узуальной сочетаемостью”. Тогда господствовал компонентный анализ. Его объектом были такие единицы языка, которые заключают в себе донаучные, языковые (“наивные”, “обыденные”, “обывательские”) понятия, находящиеся в отношениях необходимой (resp. системной) семантической обусловленности. Это означает, что сема значения (компонент интенсионала) слова отражает только лингвистически релевантные свойства объекта или явления, то есть те, которые необходимы для различения языковых понятий. Компонентный анализ, являясь особой формой препарирования значения слова, оказывается одновременно и формой представления языковых знаний об объектах, достаточно хорошо структурированных с логической точки зрения (холостяк, племянник, шалаш, синий/красный, река, ручей). Сейчас иными являются и объект лингвистического анализа, и его метод.
Проблема соотношения языка и сознания в постструктуралистском лингвистическом пространстве успешно решается на материале, который поддается стереотипизации и моделированию. С помощью такого ключевого понятия когнитологии, как “фрейм”, описываются разворачивающиеся в пространстве и времени ситуации. Бесспорные успехи в обработке естественного языка с этих логических позиций в очередной раз, как и при компонентном анализе, свидетельствуют о победе ratio (рассудка) над объектом исследования. Но ratio побеждает там, где материал структурирован в соответствии с возможностями ratio и где он сам их создал, то есть там, где есть причинно-следственные отношения. Однако в естественном языке очень много такого, что рассудку не по силам. “Познание, — как писал В.Гегель, — не замечает, что дошло до своей границы, а когда оно переходит эту границу, оно не знает, что находится в области, в которой определения рассудка уже не имеют силы, и продолжает применять их там, где они неприменимы”.
Области действительности, где отступает рассудок и бессильно знание рациональное, открыты разуму с его способностью интуитивного прозрения и синтетического видения предметов физического и гипотетического пространства, а также способностью проецировать на опытно постигаемые свойства первых, видимых, вторые, умопостигаемые. Рациональное знание обеспечивает понимание логических отношений между явлениями мира, а внерациональное языковое — восприятие сублогических связей (главным образом ассоциативных метафорических) между ними.
Умозрительные предметы гипотетического, ментального пространства являются десигнатами особой категории абстрактных субстантивов, которые в наше время получили не очень удачное название “культурные концепты”. Многочисленные работы посвящены изучению их сочетаемости. В предикатах абстрактных имен, так называемых вторичных предикатах, обнаруживаются наши обыденные представления о стоящих за именами сущностях, то самое “языковое знание”, которое порождает мифологемы сознания (коллективное бессознательное) и выявляет их. Мы понимаем контекст у судьбы, обокравшей меня только потому, что имеем на сублогическом уровне пресуппозицию существования судьбы и знаем о ее возможной враждебности к человеку. 
Центральной проблемой когнитивного подхода к языку является изучение структуры представления в языке знания различных видов. Методом анализа “культурных” концептов (имен-интуиций, экзистенциалов, антропоцентрических имен) стал концептуальный анализ, позволяющий восстановить все знания и представления, связанные воедино тем или иным абстрактным именем и проявляющиеся в его сочетаемости с предикатами. Однако современная научная мысль не удовлетворяется достигнутыми результатами, о чем свидетельствуют появившиеся в последнее время статьи, в которых высказывается несогласие одних исследователей с положениями и выводами других, работающих в этом направлении.
Ю.Д.Апресян, критикуя концепцию Дж.Лакоффа, В.А.Успенского, Н.Н.Перцовой, считает, что на основании “простой расшифровки языковой метафоры” рискованно делать заключение о том глубинном образе, который мотивирует сочетаемость абстрактного имени. Однако не все в критических аргументах автора оправдано. Ю.Д.Апресян не соглашается с В.А.Успенским в том, что предикаты лопнуть и быть дутым имени авторитет дают какие-либо основания для моделирования его концепта, поскольку лопаться могут веревка, струна, перчатка, стекло, а дутой может быть трубка.
Некорректность замечаний Ю.Д. Апресяна состоит, как представляется, в том, что ни одно из приводимых им в качестве контраргумента имен не может принять оба предиката одновременно, между тем в подвергаемой критике концепции моделирование контуров глубинного бессознательного образа опирается именно на языковой факт соединения различных (в том числе и логически противоречивых) предикатов с одним субъектом. Кроме того, сомнительна возможность словосочетания дутая трубка, хотя вполне возможно дутое стекло. При этом стекло может лопнуть, но его нельзя завоевать, как авторитет.
Ю.Д. Апресян полагает также, что сказать дутая репутация или дутые обвинения в суде по-русски можно и даже нормально. Даже если это и так (а эти сочетания выглядят окказиональными, ср.: Своеобразие фильма, ставщего событием года. Даже если это дутое явление, наверное, оно достойно серьезного анализа (НГ 30.05.97)), то все равно дутая репутация не может лопнуть (*его репутация лопнула). План же лопнуть может, но его не надуть. Если же репутация может и лопнуть и быть дутой, то это уже какой-то совсем другой язык. В русском языке она может быть подмоченной, испорченной.
В.А.Успенский говорит о тех предикатах, которые имя авторитет принимает в русском языке и сочетание с которыми нормативно для имени: заслужить, завоевать, заработать, лопнуть и т. д. Выявляются эти предикаты как поверхностная сочетаемость глубинных семантических параметров, легко восстанавливаемых из поисковых вопросов: откуда берется, что с ним делают и под. Главный недостаток такого метода анализа Ю.Д.Апресян видит в том, что общая концептуальная картина получается “чересчур непоследовательной и неспецифической для ключевых слов” (имеются в виду рассматриваемые абстрактные имена).
С чем нельзя не согласиться в доводах Ю.Д.Апресяна, так это с тем, что делать заключение об образе, мотивирующем сочетаемость имени, на основании “простой расшифровки языковой метафоры” — дело рискованное, однако не потому, что такие “интерпретации основаны на чересчур буквальном прочтении омертвевших метафор, давно утративших связь с первоначальным образом”. Во-первых, связь, утраченная давно, не есть связь, утраченная совсем, а во-вторых, в анализируемых Ю.Д.Апресяном работах речь идет о восстановлении не этимологической, а мифологической связи основного и вспомогательного субъектов метафоры, о выявлении чувственной, иррациональной основы этой связи.
В материалах статьи Н.Н.Перцовой рассматривается узуальная и окказиональная сочетаемость имени время, но только в отношении первой можно говорить об “омертвении”, “немотивированности”, хотя именно узуальные сочетания типа течение времени, выиграть время, убить время, анализируемые в работе, позволяют выявить те присущие русскому языковому сознанию представления о невидимой сущности, скрывающейся за именем время, которые родило коллективное подсознание и которые сознание воспринимает как мифологемы.
Что же касается “непоследовательности” получаемой концептуальной картины ключевых слов, то, как ни парадоксально, именно в этой непоследовательности и даже противоречивости ее черт заключается семантико-прагматическая специфичность абстрактного имени. Логическая непротиворечивость соединения свойств “плотность” (‘твердый’), “вес” (‘тяжелый’), “температура” (‘холодный’), “цвет” (‘темный’) в сигнификате понятия имени камень подтверждается эмпирически наличием физической субстанции (тела) с такими свойствами.
Иное дело духовная субстанция, именуемая, например, свободой. В сигнификате этого понятия заключены обязательные и противоречащие друг другу признаки, о которых речь уже шла: ‘отсутствие препятствия внешнего, физического’ и ‘наличие препятствия внутреннего, нравственного’, не исчерпывающие, однако, всего содержания имени свобода. И не существует такой физической субстанции, такого “тела”, которое могло бы подтвердить правильность и полноту выделенных в сигнификате понятия признаков и убедить в этом сомневающихся.
В именах метафизических сущностей скрыта точка зрения на действительность, в частности на непосредственно не наблюдаемый континуальный мир человеческих связей и отношений, эмпирической моделью которого является сеть с узлами-именами, а логической — актанты (роли) разного рода ситуаций. Включение точки зрения в содержание этих имен обусловлено их сложностью и многогранностью, что и проявляется в сочетаемости: свобода от предрассудков, суеверий, забот; свобода для творчества, созидания; свобода передвижения, слова, собраний. А многогранность как геометрический параметр предполагает невозможность восприятия всех граней фигуры одним наблюдателем. Одновременно все грани могут видеть только разные наблюдатели. Поэтому объективную картину рисует “совокупный” художник, отражает “совокупный” наблюдатель. И этот наблюдатель — язык.
Что же касается языковедения, то оно, по словам Гумбольдта, “должно уметь опознавать и уважать проявления свободы (воздействия человека на язык — Л. Ч.)”, а также “с не меньшим старанием должно отыскивать и ее границы”. В воздействии человека на язык Гумбольдт видел “начало свободы” как необходимое условие деятельности личности, проявляющееся в возможности выбирать языковые средства в процессе речетворчества. Свобода выбирать актанты и сирконстанты имени свобода обусловлена концептуальной позицией говорящих и определяет границы стоящего за этим именем фрагмента действительности в его преломлении русским языком, а также тех семантических инвариантов, которые задают пределы его понимания. При этом, как отмечает Гумбольдт, в конкретных речевых ситуациях “у каждого вспыхивают в сознании соответствующие, но нетождественные смыслы”, что обеспечивает, как он считает, одновременное “понимание и непонимание” слова. 
Доступное рассудку содержание понятия свобода, включающее в себя инвариантные компоненты, обусловливает, как отмечалось, его семантическое отграничение от соседей — произвол, воля, анархия, возможность, право, с одной (синонимической или квазисинонимической) стороны, закон, запрет, совесть, долг — с другой (антонимической), что и обеспечивает относительное взаимопонимание. Когда говорящие употребляют слово свобода, то они очерчивают то семантическое пространство, которое стоит за этим именем, а не за другим. Это актуализируемое пространство не одномерно. Внутри него действуют разные векторы, создающие высокое внутрипространственное семантическое напряжение. К именам таких пространств в первую очередь и приложимо гумбольдтовское определение: слово “не служит оболочкой для законченного понятия, но просто побуждает слушающего образовать понятие собственными силами, определяя лишь, как это сделать”.
Если же иметь в виду широту семантических связей слова свобода, то следует отметить, что это такая “клавиша духовного инструмента”, которая приводит к вибрации целого, и “вместе с понятием, всплывающим в душе, согласно звучит все соседствующее с этим отдельным звеном, вплоть до самого далекого окружения”. В качестве примера неблизкого семантического окружения можно привести слово репутация, связанное с идеей свободы, но только как с имплицитной семой: Я скорее боюсь репутации... чем не желаю ее, ибо, по моему мнению, для приобретающих ее это всегда чревато определенным уменьшением свободы и досуга. 
Несмотря на различия в сочетаемости имени свобода во всех употреблениях присутствует семантический примитив “мочь” в вариантах “Я могу” и “Я не могу”, из чего следует, что это имя обозначает не столько внешнее по отношению к личности положение дел, сколько ее ментальное состояние, связанное с осознанием личностью своих возможностей и их оценкой: “Я знаю границу, через которую не могут переступить мои желания, поэтому я свободен ее не нарушать”. Осознание отсутствия в какой-то момент тех ограничений, которые были обязательными и перешли в разряд потенциальных, связывается с именем свобода. 
Переживание абстрактной сущности индивидуумом, в идиолекте которого есть ее имя, неизбежно приводит к проекции этой сущности на эмпирически постигаемые элементы опыта, что ведет, в свою очередь, к соединению абстрактного имени с разными предикатами физического действия, дескриптивными прилагательными, конкретными вещными существительными, анализ которых позволяет раскрыть его (имени) ассоциативные контуры: А (1) дышать воздухом свободы (2) свобода пьянит; Б (1) получить, принести, потерять (2) завоевать, отстоять, защитить свободу; В (1) силки свободы (2) свобода в пещере (НГ 19.11.96).
Первая группа контекстов демонстрирует видение свободы как физического вещества, в одном случае необходимого для жизни, а в другом — производящего приятное воздействие. Вторая группа контекстов имплицирует соответственно семы ‘физический предмет, вещь’ и ‘ценность, сохранение которой рассматривается как цель деятельности’. Контексты третьей группы представляются нетривиальными и основываются на уникальных коннотациях. Так, сочетание В (1) представляет свободу как ловушку, то есть такие объективные условия, в которые человек попадает не по своей воле и которые оценивает негативно. Контекст В (2) дает иную импликатуру, поскольку базируется на иных в сравнении с В (1) ассоциативных представлениях носителя русского языкового сознания о свободе как социальном феномене: для свободы нужен а) простор (его нет в пещере) и б) определенный уровень цивилизованности общества, отраженный в существовании таких понятий, как закон и право (пещера — символ дикости, нецивилизованности), что осознается говорящими с высоким уровнем языковой компетенции: Свобода начинается с закона, закон — с права (А. Кабаков. Радио России 30.09.93). Таким образом, сочетание В (2) представляет собой своего рода оксюморон и выражает негативную оценку того, что принято называть свободой, но что, по мнению говорящего, ею не является. Это могут быть анархия, своеволие, произвол, но не свобода. Возможен и другой смысл, возводящий сочетание в ранг иронического, обозначающего, по разумению говорящего, отсутствие свободы как особой формы общественных отношений. 
Помимо различия ассоциатов имени свобода есть различия и в его логических интерпретациях, обусловленные уже упоминавшейся релятивностью его семантики: Человек свободу дает себе сам (А. Пятигорский); Свобода — вид дисциплины и образа жизни, которые ты сам выбрал (Центр-Plus № 26, 1996). И именно эта релятивность обусловливает разнородность, пестроту и логическую несообразность картины имени свобода. Однако такая картина воспроизводит объективно существующее в языке видение определенного фрагмента метафизической действительности.
Критикуя концепцию Дж.Лакоффа, Ю.Д.Апресян приводит те же аргументы, что и по поводу имени любовь, присутствующего в анализируемом Лакоффом корпусе концептов, считая, что вещные коннотации этого имени “относятся к чересчур разным областям природы и деятельности человека” и также “не складываются ни в какую единую картину”. Но для абстрактного имени, каким является любовь, это нормально и объяснимо, поскольку любовь, как и счастье, не первичные эмоциональные состояния, подобные, например, страху или радости. Любовь и счастье — сложные психические состояния, являющиеся не только эмоциональными, но и интеллектуальными: их и чувствуют и понимают (а может быть, чувствуют, когда понимают, что они есть?). Поэтому к их именам возможны вопросы, которых не принимают имена первичных эмоций, того, что только чувствуется: “Ты знаешь (уверен), что ты счастлив (что это любовь)? Я считаю себя счастливой” при вовсе невероятном “Ты знаешь (уверен), что ты рад/чувствуешь радость (испытываешь страх)? Я считаю себя испуганным (радостным)”.
По этой же причине имена счастье и любовь, подобно оценочным предикатам типа роскошь, глупость, ерунда, возможны и естественны в модусе полагания: считать счастьем, любовью / роскошью, ерундой. Имя роскошь является мерой разных вещей, объединенных с точки зрения их необходимости, то есть субъективного отношения к ним, а оно плохо поддается стандартизации, унификации: Речь идет об обложении налогом предметов роскоши. Вопрос только в том, что считать роскошью. Если для одних регионов роскошь — мерседес, то для других — велосипед. (ТВ 29. 04. 1997).
Именно оценочные предикаты К.Леви-Стросс назвал словами с “плавающим означающим”, занимающими особое место в асимметричных рядах означаемых и означающих, избыток/недостаток которых является, по Леви-Строссу, дифференциальным признаком оппозиции “нормальное — патологическое мышление”: “Нормальное мышление всегда страдает от недостатка означаемого, в то время как патологическое мышление... располагает избытком означающего”. Рассматриваемые имена сложных психических модусов также являются словами с “плавающим означаемым”, что определяет релятивность их семантики и, как следствие, интерпретируемость. Лингвистически это выражается в замещении валентности на дефиницию, то есть в вербализации того логического варианта, который принадлежит идиолекту. Среди тривиальных дефиниций счастья — имени сложного психического модуса — выделяется определение ребенка 6 лет: Счастье — это когда у тебя есть все хорошее и ты сам хороший (ср.: Хорошо, — подумала Инна. И подумала, что “хорошо” относится к сейчас, а счастье — это “сейчас” плюс “всегда”. В. Токарева. Старая собака).
Если радость испытывают тогда, когда ее ощущают, имеют, то счастье — только тогда, когда понимают, что его имеют; счастье производно от знания, а знание, что ты счастлив, — от аксиологической интерпретации действительности. Это тот случай, когда ratio дает пищу для эмоции, хотя эмоция этой “пищей” редко удовлетворяется. Следующий пример демонстрирует ментально-эмоциональную природу счастья, зависимость ощущения от осознания, то есть эмоцию, источник которой в ratio: Не знаю, что такое счастье. Счастье можно испытывать все время. Человек может быть в депрессии, или в состоянии фантастического экстаза, или полного покоя и знать, что все это маски того же самого счастья (Б. Гребенщиков. Интервью журналу “Профиль” № 0, 1996).
Дело, очевидно, в том, что эмоциональные проявления — это природные проявления, а интеллектом человек поднялся и над природой, и над собой и посмотрел на все как бы со стороны. Результатом этого отстраненного взгляда разума на вещи и являются имена метафизических сущностей, в которые он пристально вглядывается. Человек знает свою эмоцию (о своей эмоции) совсем не так, как знает правило грамматики, поведения, треугольник или закон тождества.
Как замечает Ю.Д.Апресян, “эмоции очень непросто перевести в слова”, поскольку они не поддаются непосредственному наблюдению, а только опосредованному (мимика — вспомним греческие маски, информативность жестов, осанки, походки). Психический мир эмоций доступен “взгляду” изнутри, ощущению. Это интровертный модус эмоции. Но первичные эмоции (их группировки нетождественны у разных исследователей) — сложные соматические состояния, осознать которые обыденному сознанию не по силам. Однако ощущают их все. Мы знаем, что при страхе тело “заполняется” каким-то колючим веществом и холодным (возможны варианты), а при радости — теплым. Что действительно поддается описанию, так это причины, порождающие состояния, и ситуации, которые вызывают у разных людей сходные реакции. Такие ситуации рассматриваются А.Вежбицкой в качестве прототипических и с опорой на стереотипы поведения (косвенная характеристика, акциональная) кладутся в основу описания эмоций .
Эмоции — это язык тела, чуждый интеллекту. Поэтому то, что человек понимает, он может объяснить, а то, что чувствует, — только описать либо метафорически, либо как сторонний наблюдатель в единицах, раскрывающих поведение. Вот почему, как отмечает Ю.Д.Апресян, “слову, обозначающему эмоцию, почти невозможно дать прямое лексикографическое истолкование”.
Из всего сказанного вытекает, что изучение сочетаемости абстрактных имен — единственный путь к “душе” абстрактных сущностей, да еще таких “высоких” и одновременно “глубоких”, как любовь и счастье. Такая естественная для русского сознания, но логически противоположная (антонимическая: “верх/низ”) характеристика любви никого не смущает, но именно она основа того, что вещественные коннотации абстрактной сущности любовь и прочих абстрактных культурных концептов “не складываются ни в какую единую картину”, из чего не следует, однако, что в этом проявляется недостаток метода их описания.
Моделирование этих концептов должно быть отнесено к “субъективному методу” в дихотомии Л.В.Щербы, поскольку оно отвечает основному требованию, как оно сформулировано ученым: ”регистрировать факты сознания говорящего на данном языке человека”. Но именно этот метод даже применительно к фонетике Л.В.Щерба считает “лингвистическим по преимуществу”, так как он обращен непосредственно к индивидуальному сознанию, и видит в его “хотя бы самых наивных заявлениях и наблюдениях” (слова Л.В. Щербы) “драгоценный” источник информации о языке. 
Если даже это и недостаток метода, то он оборачивается достоинством описания имен сложных модусов, поскольку оказывается моделью, наиболее приближенной к действительности — к тому, как существуют эти феномены в идеальном пространстве сознания, взятом в его самой глубинной сфере — подсознании.
Как имена сложных психических состояний (ментальных и эмоциональных одновременно) любовь и счастье имеют более широкую сочетаемость, чем имена эмоций страх, гнев, печаль, что закономерно. При этом важно, что качественные параметры этой сочетаемости могут находиться в отношениях логического противоречия. Так, любовь может одними рассматриваться как подарок судьбы, а другими как болезнь, страдание, как высшее счастье и как ограничитель свободы. А поскольку под именем любовь в разных ситуациях скрывается разное положение дел и разное к ним отношение актантов ситуации, постольку различны и ассоциаты имени, выражающие существующее как в коллективном бессознательном, так и в индивидуальном подсознании видение этой абстрактной сущности, отражающей социально-биологический статус человека.
Можно сказать, что чем более сложное явление обозначено именем, тем более карикатурным (ит. caricare — нагружать) с позиций рациональности будет его концептуальный портрет. Но Ю.Д.Апресян прав в том, что сочетаемость имени и ее препарирование не есть цель концептуального анализа, а только его условие. Цель же, как представляется, состоит в установлении глубинных подсознательных, ассоциативных связей слов в языковом сознании как индивида, так и коллектива. Заметим только, что и критический разбор Ю.Д.Апресяном оказавшихся в поле его внимания подходов к анализу абстрактного имени, и выраженное в данном фрагменте несогласие с критиком свидетельствуют только о неисчерпаемости абстрактной сущности, безграничности невидимого мира и недостаточной способности рационального схватить внерациональное.
Недавно опубликованный фрагмент составляемого Ю.С.Степановым словаря — “Концептуария” подвергнут критике за то, что в словарной статье концепта “Слово” не вскрыта его национальная специфика, дано “вненациональное и внеисторическое описание” и анализируется не его сочетаемость в современном русском языке, а этимологический материал.
В.Г.Гак также не согласен с тем подходом, в основе которого лежит концептуализм Дж.Лакоффа и который эксплицирован в “Русской политической метафоре”. Он не считает возможным следовать за Ю.Н.Карауловым и А.Н. Барановым в их анализе узуальной сочетаемости слов, которая позволяет им делать вывод об особенностях русского менталитета, в частности о “концептуальном милитаризме говорящих”, на основании того, что в русском языке есть выражение “принять что-либо в штыки” и “рубить с плеча”. Аргументация В.Г.Гака совпадает с точкой зрения Ю.Д.Апресяна в одном — в отношении к “мертвой метафоре” как к такому объекту, который не может быть предметом концептуального анализа и основанием для выводов о характере менталитета носителей языка.
В.Г.Гак обосновывает свой подход тем, что “стершиеся, “умершие” метафоры не побуждают ум человека трудиться, они употребляются формально, как готовые элементы речи, подчас экспрессивно окрашенные, но никак не отражающие менталитет говорящих”. Если вдуматься в аргументы В.Г.Гака, то можно предположить, что он против только таких метафор, которые не имеют основания, то есть мотивации, внутренней формы. К этому типу и относятся сочетания наречия с глаголом, которые рассматривают Ю.Н.Караулов и А.Н.Баранов (кстати сказать, ими рассматриваются не только такие сочетания, где представлен признак признака, но и такие, где фиксируются признаки предмета и абстрактной сущности). Такие сочетания действительно не имеют прямого отношения к менталитету (ментальности), если под ним понимать “образ мышления, общую духовную настроенность человека, группы” или “склад ума, умственный настрой, мировосприятие”. Причина, очевидно, кроется в том, что мировосприятие — это отношение в первую очередь к предметам реального и идеального мира: вещам, отношениям, событиям, а не к отдельным действиям (“рубить с плеча” = говорить открыто правду, где представлена характеристика речевого действия).
Что же касается мировосприятия, то это отношение к вещам мира, внешний вид которых “выходит навстречу” человеку, его сознанию (собственно сознанию и подсознанию). Такое восприятие сущего, но неизвестного не может не быть метафорическим. В.Г.Гак приводит слова Лоренса Стерна: “Наивысшее расширение смысла, допускаемое отдельным словом, есть смелая метафора, но, по-моему, понятие, которое с нею связано, при этом обыкновенно теряет больше, чем выигрывает”. Это верно только в отношении метафоризатора (конкретного имени — скрытого предиката или глагола физического действия — предиката явного), многопризнакового слова. Что же касается метафоризируемой сущности (Быт нас хочет захватить), то она только выигрывает — приобретает признак, предикат, через который проглядывает сущность, как представляет ее себе данное языковое сознание.
Внутренним компонентом сочетания абстрактной сущности с метафоризатором является проекция абстрактной сущности на конкретную через общее основание, что и выводится из сочетаемости абстрактного имени. В.Г.Гак сам говорит об этом, но, естественно, со своих позиций: “метафорически используемое сочетание актуализирует ряд признаков метафорически обозначаемого явления”, а дешифровка метафор приводит к обнаружению неожиданных синонимов (для абстрактной сущности это синонимы по десигнату, а не по денотату), связанных тем, что они являются метафоризаторами одного метафоризируемого, членами парадигмы особого рода — “парадигмы образов”. В.Г.Гак прямо об этом не пишет, но это выводится из его требующей внимательного разбора концепции. Заключающий рецензию вопрос может стать знаменем всего концептуального анализа: “Что общего между растением, самолетом и перестройкой?” Подобные вопросы в прошлом веке задавал В.Одоевский, когда еще когнитология была психологией, а психология — просто философией. Он спрашивал, что общего между микстурою и убеждениями. Эти же вопросы положены в основу создания “Русского семантического словаря” Ю.Н.Караулова, из которого следует, что между раком и флотом есть общность, устанавливаемая на базе словесного оформления их вполне объективных свойств, только из самой словарной статьи не ясно каких.
Между негой и толпой тоже есть общность формального представления предиката, который они принимают, — раствориться (в толпе, в неге). Этот предикат представляет обе субстанции как приравненные к третьей — воде. Приравнял их орган нашего восприятия мира — подсознание. И это факт русского языкового сознания, русского “лингвалитета”. Однако в этих двух сочетаниях есть существенное различие: раствориться в неге демонстрирует соматические ощущения тела самого “Я” (наблюдать из себя самого себя), а раствориться в толпе — это визуальное восприятие Х-а У-ом, то есть вводится пространственно-временная позиция (“издалека” и “при освещении”) внешнего наблюдателя. Так что прагматические сложности анализа этих сочетаний обусловлены сложностью того, что знает подсознание (и толпа, и нега — сплошная масса, только нега — скорее воздушная, а толпа — водная) и коротко фиксирует язык.
Такое подробное рассмотрение концепций “концепта” и “концептуального анализа” наших ведущих специалистов в области семантических исследований необходимо потому, что развернувшаяся дискуссия показывает, как трудно современной когнитивной науке поднять тот камень, который она сумела создать.
Каким же видится выход из создавшегося положения и что делать дальше с тем материалом, который в большом количестве произвел концептуальный анализ? “Абстрактный” и “конкретный” субстантивы, как уже говорилось, — это по многим свойствам два полюсных типа языковых знаков. Конкретное имя — результат простого обобщения однородных предметов на базе универсального правила эквивалентности, лежащего в основе формирования понятий. Дерево, узел, крыша — имена предметов видимого мира. Они, конечно, не копии, но знаки иконические, поскольку акустическая форма и сопрягаемый с нею предмет восприятия (или референт высказывания) опосредуются образом-следом предмета, хранящимся в памяти.
Хотя вещь и является совокупностью большого количества свойств, имя вещи, собирая их в пучок, обнажает классификационно значимые, лингвистически осознаваемые как ключевые признаки: ‘оранжевый’, ‘круглый’, ‘шероховатый’ — апельсин. Высказывание О. Мандельштама о том, что “любое слово является пучком и смысл торчит из него в разные стороны”, относится, как кажется, в первую очередь к именам конкретным. Из абстрактных имен, коими являются “культурные” концепты, никакой смысл не “торчит”. Эти имена скорее емкости, а если брать динамическую модель, то содержание их организовано скорее центростремительно, чем центробежно. Свидетельство этому — поисковые вопросы, о которых мы уже говорили. Они жанровые приметы интервью: Какой смысл вы вкладываете в слово “Х”? Что для вас “Х”? Трудно себе представить, чтобы вместо “Х” можно было подставить такие имена, как стул, болонка, гора или предельно обобщенное, но с таксономическим типом значения слово мебель. Нормальными подстановками будут такие имена, как совесть, измена, правда, истина, свобода.
“Культурные” концепты как имена абстрактные интересны тем, что для ratio условного носителя языка они достаточно пусты: либо потому, что их содержание очень сложно, поскольку под одним именем объединяются многообразные и иногда противоречивые свойства, доступные интуиции, либо потому, что их содержание для обыденного сознания предельно просто, как, например, в словах пространство или вечность. Гегель писал: “Чем богаче подлежащий определению предмет, то есть чем больше различных сторон он предоставляет рассмотрению, тем более различными оказываются даваемые ему дефиниции”.
И.А.Бодуэн де Куртенэ сделал к употребленному им терминосочетанию “ассоциации по сходству” замечательное добавление в скобках: “особый вид смежности в психическом центре — Я”. Можно продолжить мысль Бодуэна де Куртенэ: то, что соседствует в реальном пространстве, осмысляется метонимически и отражается в соответствующих отношениях знаков, то, что соседствует в психическом пространстве, порождает метафору. Очевидно, что мир ментальный не может не быть изоморфным миру материальному, поскольку сознание — сложный продукт эволюции неорганического мира: “геогенез переходит в биогенез, который в конечном счете не что иное, как психогенез”. 
Из семи выделенных Тейяром де Шарденом чувств, позволяющих человеку видеть как внешний мир, так и внутренний и ориентироваться в них, приведем только “чувство глубины”: оно старательно “отталкивает в бесконечность, в необозримые времена, события, которые некая сила, наподобие тяжести, постоянно стремится спрессовать для нас в тонкий листок прошлого”. Как писал Декарт, “мы представляем себе саму фантазию вместе с содержащимися в ней идеями не чем иным, как подлинно реальным, протяженным и обладающим фигурой телом” .
Образная конфигурация бестелесных абстрактных сущностей, которые стоят за овеществленными именами, выводимая из метафорической сочетаемости этих имен, причудлива и ratio недоступна, поскольку нижний слой сознания  (“ткань сознания”) чувственный. В эти когнитивные структуры, как отмечает В.Ф. Петренко, “вплетены и образные, и оценочные компоненты”. Вся абстрактная лексика потому и называется предикатной, что для ratio она интенсиональна (есть логический центр и предсказуемая актантная рамка), а для разума — концептуальна (есть сублогический страт и непредсказуемая лексическая сочетаемость, раскрывающая бесконечные возможности индивидуальных интуитивных прозрений). Имена культурных концептов, как уже отмечалось, редко совпадают в дискурсивной интерпретации их содержания у разных представителей одной культуры. Еще большая амплитуда колебания обнаруживается в иррациональном видении абстрактной сущности.
Исследование сочетаемости абстрактного имени с описательными глаголами и дескриптивными прилагательными необходимо для постижения структуры коллективного бессознательного, что и обеспечивается в какой-то степени концептуальным анализом. Однако к анализу сочетаемости абстрактных имен следует подходить как к исходной, а не конечной точке. Целью концептуального анализа является вскрытие глубинных проекций абстрактной сущности на вещный мир. Хранятся эти проекции в сознании, а точнее, в подсознании коллектива и отдельного индивида. То, что совесть можно потерять, свидетельствует о том, что совесть мыслится как предмет, но как предмет мыслится не только совесть (репутация, покой, авторитет). Поэтому сочетаемость с этим предикатом мало что дает для идентификации абстрактной сущности, стоящей за именем совесть. Терзает не только совесть, но и страх, так что предикат терзает сам по себе недостаточно информативен. Но уже из предикатов терзает и потерять вырисовывается концепт совесть.
Из сочетаемости абстрактного имени с описательным глаголом выводится имплицитный образ абстрактного имени, обусловивший его сочетаемость. Этот образ — гештальт. Гештальты могут быть повторяющимися и уникальными. Повторяющиеся гештальты через глубинные связи абстрактного имени с вещным миром раскрывают связи (семантико-прагматические сходства и различия) абстрактных имен между собой. Так, можно потерять нить мысли, но не идеи, поскольку у идеи совсем другая форма.
Лингвистика располагает параметрами описания содержания имен предметов видимого мира — это абстрагированные от вещей свойства, лингвистическая релевантность которых в определенных пределах устанавливается компонентным анализом. Но пока нет параметров описания предметов умопостигаемого мира, составляющих наше ментальное пространство. И как это ни парадоксально, мерой содержания абстрактного имени выступают имена предметов, но только в том случае, если сами эти абстрактные имена культура осознала как концептуально значимые: узлы противоречий, коррупцией повязаны, мысли путаются, сомнения рассеиваются, воспоминания всплывают. 
В метаязыке в один ряд с ключевыми концептами, ключевыми признаками можно поставить и ключевые гештальты, совокупность которых в разных абстрактных именах не повторяется, являясь уникальной и потому способной выделить фигуру данного концепта на фоне смежных с ним. Из тех предикатов, которые спонтанно принимают абстрактные имена в том или ином сознании, в том или ином языке и поведение которых не в силах регулировать рассудок, но может подчинить себе разум, складываются диковинные портреты: корни конфликта (конфликт = растение) и трясина конфликта (конфликт = болото). Но именно по этим штрихам легко угадывается имя. Хорошей иллюстрацией служит такая лингвистическая загадка: “Эта вещь может быть “львиной”, и в нее можно “войти”. Ответ: доля.
Комментируя “губастый глаз” Данте, О. Мандельштам писал: “Страдание создает гибриды”. Гибриды вещей и свойств, которые извлекаются из сочетаемости абстрактного имени, определяются, очевидно, тем, что его содержание переживается всеми одинаково, что создает узуальную сочетаемость, и каждым по-своему, что создает сочетаемость окказиональную — обыденную и поэтическую.
В свете всего сказанного не кажется странным вопрос “Какой консистенции знание?” Ответ: жидкость, но не всякая, а пригодная для питья и обеспечивающая человеку возможность жить. Основание для ответа: жажда знаний, утолить жажду знаний. И в этом случае мы имеем дело с проявлением мифологического сознания, представляющим себе абстракцию знание как субстанцию с определенными свойствами. Имя жажда высвечивает в сущности, стоящей за именем знания, ее жизненную необходимость. З. Вендлер считает, что “знание является интеллектуальным состоянием, хотя и имеющим в качестве причины соответствующую деятельность”. Сочетаемость имени знание в русском научном дискурсе и обыденной речи свидетельствует о том, что отглагольное имя знание существует в акциональном коде как цель действия, тогда как знать действительно ментальное состояние. Это существенное основание, чтобы признать отглагольное имя абстрактным, а не отвлеченным (синтаксическим дериватом).
Абстрактные имена, созданные разумом, а не рассудком, разуму и подвластны. Рассудок действует в сфере анализа (дифференцирование, размежевание понятий), но не в сфере синтеза. Разуму под силу и анализ, и синтез. Научная деятельность — это сфера приложения в первую очередь разума, так как в любой науке неизвестного больше, чем известного. Отсюда естественный вывод о том, что научный дискурс не может не вскрывать бессознательных представлений исследователя о своем объекте. Например: Человек есть целый мир представлений, погребенных в ночи “Я” (Гегель); Иное есть некая бесформенная материя вроде воды или глины, “из” которой, “в” которой и “на” которой отпечатываются те или иные формы (А.Ф. Лосев). Эти контексты взяты из философских текстов, а не из поэтических произведений. Они мало что дают рассудку. Тем не менее из них извлекается информация, связанная с бессознательными представлениями личности о сложных взаимоотношениях тех объектов, которые стали предметом внимания, научного интереса.
На вопрос, что такое сознание, нет и не может быть однозначного ответа. Не может быть и единственно истинного утверждения относительно стоящего за этим именем феномена. Какая бы тщательная разработка проблемы ни проводилась, какие бы эксперименты ни ставились, ответом на метафизические, сущностные вопросы могут быть только суждения, принимающие форму теорий, объяснительных схем, в конечном счете мнений. При этом важна не их победа, а их борьба. По научному тексту, по сочетаемости интересующего нас термина трудно установить истину, но нетрудно установить, как представляет себе исследователь свой объект.
Словарь поэта, писал А.Белый, — это ключ к тайнам его духа. Но словарь ученого разве не то же самое? Есть словари наук. Но мало словарей научных идиолектов. Удмуртским университетом создается словарь языка М.В.Ломоносова, его многожанрового наследия. Однако ясно, что интересующее нас направление в этой словарной работе вряд ли отразится. Между тем словари великих русских ученых могли бы стать отражением состояния не столько рационального знания России (оно оценено представителями разных наук), сколько знания внерационального, интуитивного, бессознательных представлений, то есть структуры сознания и духа культуры на определенных этапах их развития.
Именно в поэтическом сознании М.В.Ломоносов видел истинный источник научного. В работе “СЛОВО о пользе стекла” он писал: “Художества происхождения наук ускоряют”, а способность словом “ясно и живо” изображать “чувствам нашим отнюдь не подверженные понятия” (абстракции), считал большим достоинством стиля личности.
Но изображение “не подверженных чувствам понятий” может быть и геометрическим. Как “геометрию переживаний” определял Э.Гуссерль феноменологию. Мысль (имеется в виду дискурсивное мышление), по замечанию Гуссерля, “следует за фигурой”. Источник сходства логического и геометрического представлений сознания Л.Витгенштейн видел в том, что “оба они суть возможность некоего существования”. Изучение геометризации наших интуитивных представлений, стоящих за абстрактными именами, открывает, как представляется, новые перспективы в изучении форм бессознательного. “Геометрия, — отмечал Гегель, — имеет дело с чувственным, но абстрактным созерцанием пространства”. По Платону, “геометрия заставляет созерцать бытие”.
В геометризации наших представлений В.В.Налимов видит одну из основных особенностей сознания. Два века назад это “знал” М.В.Ломоносов. В письме Леонарду Эйлеру он размышляет над различием свойств золота и воды, имеющих, как он считал, одинаковую плотность, и объясняет обнаруженное явление различием в конфигурации составляющих данные вещества корпускул: форма корпускул золота, по его ощущению, кубическая, тогда как воды — шарообразная, но не полая, а сплошная . Это пример чувственного и одновременно абстрактного созерцания предметов невидимого ментального пространства. Результат такого созерцания — геометрическое моделирование того, что наглядному восприятию не доступно.
Концептуальная метафора как способ мыслить неизвестное, как гипотеза, свернутая в поэтическую форму, представлена и в том описании устройства действительного мира, которые находим у Ломоносова: “Если мы признаем видимый мир полным материи, то должны допустить и невесомую материю”. “Невесомая материя” и есть сознание, воспринимаемое как иной уровень действительности, с позиций которого реальный мир телесных вещей — лишь один из возможных миров.
В.Одоевский посвятил Ломоносову восторженные строки: “Вы преклоните колена перед Ломоносовым, этим самородным представителем многосторонней славянской мысли, когда узнаете, что он открыл в глубине своего духа ту таинственную методу, которая изучает не разорванные члены природы, но все ее части в совокупности и гармонически втягивает в себя все разнообразные знания”. Языковое знание еще недостаточно “втянуто” исследователями в себя, а между тем именно оно открывает новые возможности и перспективы не только лингвистам, но и представителям других наук: изучая свой объект, обращать внимание на то, как, в каких формах отливается мысль о нем.
Наука органически поэтична. Но не только через словесные образы выражается ее поэтичность. Она может иметь и геометрическое (графическое) выражение. Как пространство физическое наполнено своим содержимым — имеющими протяженность телесными вещами, так и пространство ментальное (идеальное), составляя сферу сознания, заполнено бестелесными вещами, но не аморфными, а оконтуренными, имеющими свои конфигурации. Если треугольник мы можем представить себе наглядно и понятийно, то тысячеугольник, как писал Декарт, мы можем только помыслить, поскольку “невозможно столь же ясно представить себе эту тысячу сторон или всмотреться в них как в присутствующие” . Так как интеллигибельное (то, что только мыслится и понимается) переживается, оно тоже имеет наглядный модус существования в сознании: вещный как результат проекции умопостигаемого на конкретные физические тела и геометрический как результат его связи с обобщенными формами тел. Если само абстрактное имя с его семантическим инвариантом принадлежит логическому уровню сознания, а его вещные проекции — мифологическому (сублогическому), то геометрические формы абстрактной сущности опосредуют связь этих уровней.
Разница между изображением треугольника и тысячеугольника состоит, как известно, в том, что первый имеет некий наглядный инвариант в сознании разных людей, поскольку есть визуально воспринимаемый прототип, а у второго такого прототипа нет. Тысячеугольник — это скорее логическая возможность фигуры, а вовсе не ее материализованность. Поэтому и образы тысячеугольника у разных людей будут разными, но тоже совпадающими. Если совпадение рисунков треугольника ничего не дает для размышления, то совпадение рисунков тысячеугольника позволяет ставить и рассматривать новую проблему — когнитивной графики.
Геометрическое представление на плоскости умозрительных идей и вообще идей невидимого мира может восприниматься как нечто из области фантазии. Между тем достаточно обратиться к текстам научным, как мы обнаруживаем много интересных случаев. Рассмотрим некоторые.
А. По сути дела, в работах О.М.Фрейденберг нет разворачивания мысли, нет дискурсивности, но нет и описательства. У ее работ есть центр — центральная в прямом смысле этого слова мысль. Для работ О.М.Фрейденберг нужна какая-то другая пространственная организация текста, при которой эта “центральная мысль” так бы и помещалась в центре, подобно источнику света, а материал, который она “освещает”, располагался кругом (Н.В.Брагинская. Пример из ВЯ № 2, 1996). В этом тексте представлено пространственное моделирование другого текста, структура которого охватывается единым взором.
Б. Пробуждающаяся душа все еще живет под сильным впечатлением этого кошмара (материалистических воззрений. — Л.Ч.). Лишь слабый свет мерцает, как одинокая крошечная точка, на огромном круге черноты. Этот слабый свет является лишь чаянием для души. Душа сомневается, не есть ли этот свет — сновидение, а круг черноты действительность (В.В.Кандинский. О духовном в искусстве). Зрительное восприятие действительности как черного круга (тогда не есть ли “Черный квадрат” К.Малевича — визуализация материи?), а живая душа — лишь точка в этом круге.
В. Наличие аффективной окраски искажает обычные ассоциативные связи, замыкая их вокруг аффективной области. Прибегая к метафорической аналогии, аффективную область можно сравнить с мощной гравитационной массой, трансформирующей пространство вокруг себя, изменяющей кривизну этого пространства (В.Ф.Петренко. Введение в экспериментальную психосемантику). Текст примечателен тем, что одно невидимое пространство передается через другое невидимое. Оба они не уступают друг другу в сложности и непостижимости. Однако сопряжение их вместе невероятным образом порождает наглядность, так как вычленимы геометрические тела, особенность которых в их “абстрактной наглядности”, о которой писал Гегель.
Г. Фонация, исполнение — центробежное (от говорящего), перцепция — центростремительное(к слушающему) (И.А.Бодуэн де Куртенэ). Экспрессия — центробежна, а импрессия — центростремительна (Л.Ч.).
Д. Результаты эксперимента позволяют также предположить наличие феномена генерализации смысловой аффективной установки. Прибегая к метафорическому образу, можно представить себе следующую картину. Родо-видовые связи значений действуют как центростремительные силы, удерживающие значения в категориальных структурах (кристаллизованных формах общественного сознания), а аффективная окраска действует как центробежная сила, стремящаяся разорвать родо-видовые связи и объединить значение по их аффективным (коннотативным) компонентам (В.Ф.Петренко. Введение в экспериментальную психосемантику).
Е. Каждый остается в себе, а вне его — все остальные, таким путем порождается внешнее, или реальное, пространство (В.С.Соловьев. София). 
Ж. Духовная жизнь, частью которой является искусство, есть движение вперед и ввысь. Большой остроконечный треугольник, разделенный на неравные части, самой острой и самой меньшей своей частью направленный вверх, — это схематически верное изображение духовной жизни (В.В.Кандинский. О духовном в искусстве).
З. Позиция визуального восприятия дает о себе знать и в таких философских терминах, как мировоззрение и мировосприятие. Однако в концепциях, обращенных к временному аспекту мира, к потоку происходящего, акцент перенесен на мировнимание (Н.Д.Арутюнова. Типы языковых значений). В данном тексте также представлены пространство и направление взгляда наблюдателя, зафиксированное внутренней формой терминов. Очевидно, однако, что первые два термина различаются направлением движения человека к миру и мира к человеку (мировоззрение — обращенность человека к миру, центробежность, тогда как мировосприятие — это наплыв мира на человека, впитывание его, центростремительность). Что же касается третьего термина, то в нем направление синкретизировано, поскольку прочитан он может быть и как ‘внимать миру’ (центростремительно), и как ‘внимание к миру’ (центробежно, то есть освещать предметы мира лучом внимания, поскольку имя внимание абстрактное, а не отвлеченное).
И. Грань между добром и злом идет для христианства наперерез грани между материей и духом (С.С.Аверинцев. Поэтика ранневизантийской литературы). 
Приведенные материалы свидетельствуют о том, что в особо сложных случаях, когда человек хочет внимательнее всмотреться в невидимое, в светлой зоне его сознания возникают видимые им картины того, что находится в центре его внимания и над чем трудится его интеллект. И. Пригожин пишет, что “для большей наглядности наши идеи полезно облечь в геометрическую форму”. Однако “облечь идею в геометрическую форму” — это не пожелание опытного учителя начинающему ученику, ставящее его перед выбором: облекать или не облекать. Это императив самого сознания. Когда мышление спотыкается на труднодоступном умопостигаемом, включается внутренняя графика, проясняющая формы, конфигурации, взаимное расположение становящихся наглядными предметов ментального пространства. Более того, как считает А.Бергсон, мы “скрываем геометрический символизм с помощью особого рода словесной кристаллизации”. 
“Если вообще методически допустимо руководствоваться аналогией, то таковая заявит о себе наиболее энергично, когда мы, ограничившись материальными математическими дисциплинами, например геометрией, спросим конкретнее, должно ли или возможно ли конституировать феноменологию как "геометрию" переживаний”, — писал Э. Гуссерль. Может быть, пользоваться аналогиями методически и неверно, поскольку, как принято считать, аналогии и сравнения ничего не проясняют, тем не менее они реалии нашего сознания. Если запретить ими пользоваться, то их придется изгонять не из сознания (что невозможно), а вычищать из готовых текстов. Э.Гуссерль так же, как и В.Гегель, считает геометрические понятия идеальными, поскольку “они выражают такое, чего нельзя увидеть”. Процесс, в результате которого складываются идеальные существа (“идеальные границы”, которые невозможно обрести в чувственном созерцании), Э.Гуссерль назвал “идеацией”. Так что сущность идеальная создается, очевидно, такими геометрическими телами, как, например, точка и линия. Аристотель писал, что “тело есть сущность в меньшей мере, нежели плоскость, плоскость — в меньшей мере, нежели линия, а линия — в меньшей мере, чем единица и точка. Ибо они придают телу определенность”.
Иерархию отношений между геометрическими телами выстроил Декарт. Он считал, что протяженный предмет (а это у Декарта — res extensa, материальная субстанция) можно рассматривать как а) предмет, то есть то, что обладает фигурой, б) фигуру, то есть то, что обладает протяженностью, в) тело, то есть то, что обладает длиной, шириной, глубиной, г) поверхность — то, что обладает длиной, шириной, д) линию, то есть как предмет, обладающий длиной, и е) точку, то есть предмет как сущее.
Таким образом, всякий существующий предмет (вещь) имеет то идеальное общее, которое на языке геометрии имеет имя точка и тело точку. Хотя, конечно, в материальном мире никаких естественных геометрических фигур нет, они есть в сознании, являются атрибутом множества вещей, и потому, как считал Декарт, “посредством их одних могут быть образованы идеи всех вещей”. В пример он приводил дерево как фигуру множества, линию как фигуру, через которую воображается протяженность, а точку — как такую фигуру, через которую передается внешнее множество измерений.
Выражение понятий при посредстве зрительных образов П.Флоренский назвал “идеографией”. Создание своего Symbolarium’а (Словаря символов) он начал со словарной статьи “Точка”, определив ее как “простейший графический символ”, как “первоосновное начало в областях мысли различнейших”. Особенность этого знака состоит, как полагает П.Флоренский, в том, что она символ как “ряда бытийственного”, так и небытийственного”. 
Самое важное для наших рассуждений заключается в том, что есть внутренняя глубокая связь между способом существования в ментальном пространстве имен абстрактных сущностей и геометрическими фигурами. 
Первое, что обращает на себя внимание, это сочетание отвлеченных имен и имен абстрактных сущностей с пространственными предлогами. Это пролог к изучению представления абстрактной сущности в идеальном пространстве. Мы не будем специально останавливаться на этой проблеме, рассматриваемой на большом фактическом материале в литературе, но сделаем одно замечание.
Выявляется некоторая закономерность: если абстрактное имя обозначает явление внешнего мира, то оно шире связывается с пространственными предлогами. Конструкции под угрозой, под контроль, из-под контроля свидетельствуют о том, что контроль и угроза мыслятся как находящееся над личностью, а угроза — еще и впереди (перед угрозой). Десигнат имени затруднение мыслится как препятствие на пути движения к цели, при этом само препятствие представляется как замкнутое пространство, внутри которого человек находится, куда он попал случайно и где не хочет оставаться. Эта информация может быть выведена из сочетания выбраться из затруднения, но при буквальном прочтении глагола и предлога. Уже эти примеры позволяют сделать вывод о том, что как только действие опредмечивается, так этот предмет ищет себе места в идеальном пространстве сознания. Он начинает “пространственно” располагаться. И если при метафорических сочетаниях абстрактного имени можно еще ставить под сомнение возможность выведения гештальтов, то в этом случае картина представляется проще.
В разрабатываемом И.М.Кобозевой варианте модели “Рисунок-Текст” исследователя интересует линеаризация визуальных представлений. Нас интересует визуализация нелинейных представлений сознания. Рассмотрим некоторые случаи. 

Таблица 1

     мысль / идея?	информация / знание?	

мировоззрение/мировосприятие?	        рок / судьба?	

мир / среда?
(обитания)	метафора / сравнение?	

Таблица 2

Зарипова Жанна

СУДЬБА или РОК?

Зарипова Виолетта
(13 ëåò)

МЫСЛЬ или ИДЕЯ?

Растригина Вера

МЕТАФОРА или СРАВНЕНИЕ?
Рисунки были предъявлены студентам первого курса. Важно было не только то, что коэффициент угадываемости оказался очень высок, важно то, что рисунки одних и тех же слов у разных людей совпали (см. Таблица 2). Перед чем мы оказались? Перед фактом, что способы осмысления невидимого не только дискурсивные. Они могут быть графическими при условии, что имя не пустое, что говорящий им владеет в полной мере, но представить его содержание дискурсивно затрудняется. Изображенное на моих рисунках стало графическим ответом на мой же вопрос: Как можно увидеть различие между абстрактными сущностями мысль и идея? Подписи-вопросы к рисункам были сродни вопросу Л.Витгенштейна “Неужели ты готов утверждать, что среда толстая, а вторник худой или же наоборот? (Я склонен выбрать первое)”.
Приведенные рисунки являются примерами “духовной самодеятельности” (П.Флоренский) и могут рассматриваться только как призыв к ней. Это демонстрация возможностей сознания уловить самого себя и тех, кто отважится на исследование этих наглядных инвариантных форм репрезентации умопостигаемого содержания.
Б.В.Раушенбах пишет об уникальных способностях внелогического познания “находить в, казалось бы, хаотической картине разумную сущность”, “видеть в бесформенной массе облаков всадников или лица”. “Правда, при этом, — добавляет он, — надо хотя бы примерно знать, к чему может сводиться эта сущность”. “Наблюдая хаос, — пишет Б.В.Раушенбах, — внелогическая часть сознания старается найти в нем хоть где-то гармонию и красоту. В сознании живет уверенность, что оно наблюдает не бессмыслицу”. Примеры подсознательной гармонизации хаоса, кроющегося в содержании имен сложных модусов, метафизических понятий (представлений, “не складывающихся в единую картину”), мы и пытались продемонстрировать.
Перспективой дальнейших исследований геометрических представлений абстрактных сущностей (их идеографии, по П.Флоренскому) может стать изучение связи семантической структуры слова, как ее описывает словарь, и характера графических представлений. Так, в парах информация-знание и мировоззрение-мировосприятие графически передается “логическая” семантическая составляющая, тогда как в паре судьба-рок скорее передано сублогическое представление. Важно выявить, что из семантических и прагматических составляющих слова имеет графическую репрезентацию и репрезентируется ли составляющая или слово в целом, а также установить, есть ли зависимость геометрического (графического) видения слова от формы его предъявления участникам эксперимента — попарного или изолированного. Все эти вопросы требуют своего решения и открывают возможности сопоставления метафорических и геометрических модусов существования абстрактных имен в индивидуальном и коллективном сознании.
Проблема исследования личностного смысла как результата усвоения личностью “объективных значений” или, по выражению В.Ф.Петренко, “значения значения для субъекта” поставила психолингвистов (или лингвопсихологов) перед необходимостью поиска и создания методик его исследования. Метод “невербального семантического дифференциала” (визуальных геометрических форм), созданный в 60-е годы американскими учеными, позволил смоделировать семантические пространства предъявляемых испытуемым слов-стимулов, например, честолюбие, свобода, тишина, валун, отец, то есть не только абстрактных субстантивов. Это был эксперимент, ближайшая цель которого состояла в выявлении структуры обыденного сознания, а дальнейшая — в создании теории личности. Важно при этом, что объектом моделирования становился не абстрактный язык, а личностные смыслы как результат переживания предлагаемых стимулов. Личностные смыслы могут принимать в индивидуальном сознании разные облики, инварианты которых позволяют по-иному взглянуть на структуру содержания языковых знаков в коллективном языковом сознании. 
Сказать, что проблема связи имен и геометрических представлений нова, нельзя. П.Флоренский писал, что “в эпохи культур, достигших, казалось бы, наибольшего расцвета, сказывается некое тяготение к зрительным формам изображения понятий, при которых зрительные образы становятся способом выражения отвлеченных понятий простых и сложных и в которых конкретные изображения становятся знаками и символами”. Новым является ее применение к анализу языков. Здесь нельзя не назвать таких исследователей, как В.Ф. Петренко, А.Paivio, Ч.Осгуд. Однако задолго до них (1921 г.) проблему соотношения слова, смысла и геометрических фигур исследовал в своей лаборатории В.В.Кандинский. Он занимался изучением психологии восприятия не столько материальных объектов, окружающих человека, сколько абстрактных сущностей, которые его “обстают”, то есть изучал пути формирования целостных представлений о действительном и реальном мире человека. Методом изучения беспредметного он считал интроспекцию.
В.В. Кандинский подготовил опросный лист и в этом листе сформулировал вопросы, аналогичные приведенному вопросу Л.Витгенштейна, например, о треугольнике: не кажется ли вам, что он движется? Не кажется ли вам он более остроумным, чем квадрат? Какая геометрическая фигура похожа на мещанство, талант, остроумие? Представляется, что гениальная догадка В.В.Кандинского, продолжившая вопрос В.Одоевского (что общего между микстурою и убеждениями), совсем мало исследована, хотя новая наука “иконика” (очевидно, по типологии знаков Ч. Пирса) уже создается.
“Есть иерархия уровней восприятия (и соответственно разных уровней осмысления), на вершине которой — уровень, требующий наиболее утонченного и сложного преломления действительности. На этот высший уровень ведет один только путь: культура, если угодно — цивилизация, чей главный инструмент — язык. Осмысление реальности на этом уровне наиболее точно и, может быть, даже наиболее справедливо”, — писал И. Бродский в статье, посвященной памяти Надежды Мандельштам. Но осмысление самого языка как иерархической структуры, сложным образом связанной с другими иерархиями, позволяет, обнаружив новые аспекты изучения самого языка, иначе взглянуть и на привычные связи предметов и их научных представлений.
Когнитивная графика открывает новые перспективы в изучении абстрактных сущностей: обнаружение способов визуализации обыденных и научных абстрактных понятий. Как считал П.Флоренский, “идеографические знаки имели собственное существование и значение, независимо от языка словесного, а потому в некотором отношении идеографическая письменность может быть названа универсальным языком человечества”. Идеографическое (иероглифическое) представление абстрактного знака выведет на поверхность сознания его сложное интуитивное содержание, сделает его визуально воспринимаемым. А изучение возможностей такого наглядного представления абстракций имеет как прикладное (компьютерная обработка данных, замена линейных знаков нелинейными комплексами), так и теоретическое значение.
Абстрактная сущность, находящаяся в пространстве сознания и сложно преломляющая взгляд разума на материальную природу и социальные отношения, воплощает “предметы в инобытии”. Вызванное потребностями логического мышления, абстрактное имя мифологизируется, что отражается в языковом знании и проявляется как основание, мотивирующее сочетание абстрактного имени со вторичными предикатами. Выходя на поверхность сознания из глубин подсознания, содержание абстрактного имени проходит, как отмечалось, четыре уровня: интуитивный — геометрический — метафорический — дискурсивный. Малоисследованная область геометрических представлений абстрактной сущности в совокупности с ее мифологическими представлениями, принимающими на метаязыковом уровне вид гештальтов, может по-новому представить структуру пространства инобытия предметов — ментальный мир индивидуального и коллективного сознания. 

Часть II
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ 
В СИСТЕМЕ ЯЗЫКА
Глава 1
СЕМАНТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА 
АБСТРАКТНОГО ИМЕНИ
Значение может и должно определяться в терминах чисто лингвистических разграничений и отождествлений — точно так же, как лингвистические разграничения всегда осуществляются с учетом семантических функций.
Р.Якобсон
§ 1. Структура абстрактного имени 
в связи с типологией производных значений
Особенностью русского языка, как и других языков синтетического строя, является совмещение в одном слове двух разных типов значения — лексического и грамматического. Грамматическое значение всегда сопутствует лексическому, оформляя отраженное в слове внеязыковое содержание как субстанцию или признак. Одно из основных отличий грамматического значения от лексического состоит, как известно, в обязательности грамматического значения для всех слов данного класса. Грамматическое значение представляет собой такое присущее всем словам класса содержание, которое выражается набором регулярных грамматических форм — противопоставленных, повторяющихся. 
Лексическое значение выражается словом в целом независимо от того, каким является слово с точки зрения его словообразовательной структуры, а предопределяется корневой морфемой, которую Ф.Ф.Фортунатов назвал “материальной принадлежностью слова”. 
Если корневую морфему рассматривать в ее формально-семантическом единстве, то повторяемость ее в словах в отличие от флексии невелика и ограничивается количеством дериватов одного словообразовательного гнезда. Если же принять во внимание решающую роль корневой морфемы в формировании “вещественного”, по выражению А.М.Пешковского, значения слова, а на лексическую единицу посмотреть как на целостную, самостоятельную сущность, то в содержании слова можно отметить такие элементы, которые, принадлежа одной единице, встречаются и во многих других словах данной языковой системы. 
Изучение лексического содержания слова привело к созданию инструмента, с помощью которого содержание слова препарируется и без которого невозможно препарировать лексические значения. Этот инструмент — дифференциальный семантический признак. 
В системе семантических лексических признаков дифференциальные признаки имеют особый статус, во-первых, в силу своей повторяемости. Компонентный анализ значения слов по сути и строится на повторяемости семантических элементов, которую сейчас нет смысла доказывать, а можно только иллюстрировать, поскольку для современного состояния семантической мысли это уже не теорема, а аксиома. В оппозиции страх — испуг, например, различительный семантический признак можно сформулировать как “продолжительность”. Этот же признак повторяется в качестве различителя и в паре канун — преддверие и, очевидно, может противопоставлять слова, которые обозначают явления, протекающие во времени, или отрезки времени. Повторяющимся является и признак “размер” (река — ручей, гора — пригорок), а наиболее универсальным, как показывают наблюдения, оказывается признак “интенсивность”, различающий градационные синонимы (поражение — разгром, скептик — циник, смелость — отвага). Во-вторых, дифференциальный семантический признак, по которому противопоставлены два слова, может выражаться в контексте. Синтагматической формой выражения градационных отношений лексических единиц является, например, союз-частица даже: С Артемием Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе (Ф.Достоевский. Бесы), актуализирующая имплицитный “коммуникативно маркированный признак”. 
Однако еще не так давно сама возможность вычленения компонентов, элементов смысла вызывала сомнения. Так, А.М.Пешковский писал, что “если звуковую сторону слова... мы легко представляем себе дробящейся на отдельные звуки, слоги, а при случае и грамматические части, то расщепление значения слова на части представить себе довольно трудно”. Трудность вычленения компонентов смысла слова связана с тем, что семантические компоненты лексического значения в отличие от грамматического не имеют специальных форм выражения в слове и не являются обязательными для всех слов класса, выделенного по грамматическим параметрам. Тем не менее два фактора — повторяемость семантических компонентов в парадигме и синтагматическая выраженность — представляются достаточными для того, чтобы можно было говорить о структурировании плана содержания лексических единиц, если под структурой понимать “совокупность устойчивых связей объекта, обеспечивающих его целостность и тождественность самому себе”, а применительно к слову — совокупность системных семантических связей слова, выражающихся в семантических компонентах и обеспечивающих его семантическую индивидуальность. В дифференциальных семантических признаках, оппозитивных по своей природе, внеязыковое содержание выражается как системно обусловленное, языковое. 
Э.Бенвенист отмечал: “Когда мы сводим языковую единицу к ее составляющим, то тем самым мы сводим ее к формальным элементам”. Дифференциальный семантический признак и оказывается таким формальным элементом, который позволяет вычленить составляющие лексического значения, семы. Значение слова (или лексико-семантический вариант — ЛСВ, если слово многозначно) можно описать посредством системно значимых (дифференциальных) семантических признаков и представить его как набор дифференциальных, интегральных и потенциальных сем. Анализ семного состава лексического значения (или ЛСВ) позволяет моделировать парадигму значений как многозначного слова, так и разных, но семантически близких слов. 
Если грамматические значения достаточно гомогенны по своим функциям (основная функция — строевая), то лексические значения функционально и структурно неоднородны. Интенсивное исследование этой неоднородности привело не только к установлению типов лексических значений, но и к выявлению на этой базе типов лексических знаков, а также к определению взаимосвязи типа лексического значения и той семантико-синтаксической функции, которую слово способно выполнять. 
Выделяя основное номинативное свободное лексическое значение слова (прямое), В.В.Виноградов писал, что “у слова может быть несколько свободных значений, в которых непосредственно отражаются разные предметы и явления действительности” (шапка — 'головной убор' и 'заголовок'). По отношению к основному номинативному значению все другие свободные значения этого слова, если между ними существует хоть какая-то семантическая связь, называются В.В.Виноградовым номинативно-производными. Если же такая связь отсутствует, то эти значения принадлежат разным словам — омонимам. 
Выделение производного значения в качестве особого типа лексического значения нуждается, на наш взгляд, если не в пересмотре, то по крайней мере в уточнении объема понятия самого термина. В связи с этим возникает три вопроса: 1) всегда ли фиксируемое при употреблении слова значение является фактом языка, и каким требованиям оно должно удовлетворять, чтобы считаться им, 2) какова та степень семантической близости свободных лексических значений, которая определяет семантическое тождество слова, и 3) как следует понимать производность лексического значения в синхронном плане.
Известно, что в русском языке слова, обозначающие различные виды помещений, зданий (замкнутого пространства), могут обозначать и находящихся в них людей. Насколько правомерно в этом случае выделение у слов данной семантической группы в качестве самостоятельного индивидуального (лексического) значения 'люди, находящиеся в помещении'? Кроме того, что это значение задается формулой “слова, обозначающие различные виды помещений, в которых обычно находятся люди, могут называть находящихся в них людей”, оно требует определенной семантико-синтаксической конструкции. Это, как правило, местоимение весь/вся, все + глаголы, содержащие в своем значении сему 'живое существо', то есть глаголы чувственного восприятия (видеть, слышать), устной речи (говорить, петь, молчать) и др. Такое употребление — результат ассимиляции слова контекстом: в глаголах присутствует сема лица 'человек', а в существительных, обозначающих различные виды помещений, эта сема потенциальна (аудитория — 'помещение для лекций', а лекции слушают люди; стадион — 'площадка для спортивных состязаний', а в состязании участвуют люди). Слова, обозначающие открытое (незамкнутое) пространство, могут называть находящихся на этом пространстве людей в сочетании с теми же глаголами, если место нахождения является привычным для людей: Весь берег только об этом и говорил. Об этом знал весь остров (деревня, город). 
Слова, обозначающие различные виды помещений, могут именовать не только людей, но и любых обитателей этих пространств, например: Весь зоопарк рычал (крякал, скулил, кричал); Весь курятник закудахтал (переполошился); К вечеру зоопарк притих. Что касается семы 'животное', то она входит в качестве дифференциальной в состав лексического значения слов, обозначающих помещение для животных: курятник — 'помещение для кур', зоопарк — 'место, где содержатся для показа животные', причем такое помещение, в котором животные находятся постоянно, “прописаны”. 
В результате семантического согласования потенциальной семы 'человек' или дифференциальной семы 'животное' существительных, обозначающих помещение, или, шире, место нахождения, с актуальной, требующей синтагматического выражения семой 'живое существо' глаголов происходит зачеркивание семы 'место' в значениях этих существительных. 
Представляется, что метонимическое значение слов зоопарк, берег, курятник и всех прочих единиц той же группы существует как факт речи, реализующий определенную семантико-синтаксическую формулу языка. Следовательно, языку принадлежат формулы-схемы семантических переходов ('учреждение'  'люди, находящиеся там', 'материал'  'изделие из него', 'сосуд'  'содержимое его' и др.), а речи — реализация этих отношений в каждом конкретном слове. 
Дж.Д.Мак-Коли писал, что “между лексическими единицами существуют отношения импликации, то есть из существования одной лексической единицы может следовать существование некоторой другой лексической единицы, которая тем самым может и не включаться в словарь”. Все производные значения, реализующие семантико-синтаксическую формулу языка, являются речевыми образованиями. Сам термин “производное” особого типа значения с точки зрения соотношения слова и действительности здесь не передает. Он обозначает только мотивированность референции — отнесение слова к определенному денотату в рамках данного высказывания. Поэтому во всех рассмотренных случаях, касающихся названия помещений, можно говорить не о наличии производного значения слова как самостоятельной номинативной сущности, а о производном его употреблении, то есть о сущности лексико-синтаксической. Подобное употребление отражает не таксономические (классификационные), а референционные возможности языка. Такой тип метонимии Г.Е.Крейдлин назвал “актуальной”. 
Слово аудитория называет такое помещение, в котором люди на определенное время оказываются объектом направленной на них деятельности, причем объектом нерасчлененным: действие направлено не на каждого в отдельности, а на всех как на одного. Этот нерасчлененный объект, который, кстати, может выступать и в качестве воспринимающего данную деятельность субъекта, обозначается словом аудитория, не дублирующим семантику слова слушатели, так как последнее называет объект (или субъект) как множество отдельных индивидуумов (ср. в контекстах: Аудитория наполнилась шумом / Аудитория зашумела, где противопоставлены значения 'помещение' — 'люди'). 
Сравнив употребление слова аудитория с употреблением слова дом или коридор, которые также обозначают определенные виды помещений, можно заметить, что они именуют совокупность людей обязательно в сочетании с местоимением весь: Весь дом только об этом и говорил. Весь коридор возмутился. При этом в последнем предложении имеются в виду не те люди, которые проходят по коридору, то есть временно (окказионально) там находящиеся, а те, для которых коридор — постоянное общее помещение (соседи). Слова коридор, дом от контекста весь оторваться не могут. Для слова аудитория значение 'слушатели лекций' можно признать самостоятельным, поскольку оно оторвалось от породившего его контекста и в отличие от других слов, обозначающих помещения, функционирует в этом значении достаточно свободно: У меня внимательная аудитория. 
Итак, слова, обозначающие пространство или помещение, могут обозначать и живых существ, находящихся в помещении или на определенном пространстве, реализуя тем самым определенную схему семантико-синтаксических отношений языка. Значение, возникающее в этом случае, зависит от контекста, в котором происходят актуализация потенциальной семы значения этого слова 'люди' и зачеркивание интегральной семы 'место'. Такое значение является не самостоятельной семантической единицей языка, а фактом речи, производным употреблением слова. 
Анализ таких имен, как шапка: 1) 'головной убор' и 2) 'заголовок'; спутник: 1) 'лицо' и 2) 'космический аппарат'; журавль: 1) 'птица' и 2) 'колодец'; морж: 1) 'животное' и 2) 'человек, занимающийся зимним плаванием', показывает, что все значения под цифрой “2” есть результат вторичной лексической номинации —  применения уже имеющихся средств языка для обозначения тех явлений действительности, которые прежде в языке обозначения не имели. Прослеживается прямая аналогия со словообразовательными отношениями в сфере предметной лексики, где на базе существующих образуются новые слова, семантическим основанием для создания которых служат либо метафора (еж  ежевика, масло  масленок), либо метонимия (окно  подоконник, снег  подснежник). 
Отображение внеязыкового объекта с опорой на значение уже существующего слова опосредуется данным значением, причем те или иные признаки его играют роль внутренней формы (мотивирующего признака) новой номинации. Эти общие признаки позволяют ответить лишь на один вопрос: почему заголовок — шапка, почему колодец — журавль, а человек — морж? Ответ один: одно похоже (по функции, форме и другим признакам, например, по климатическим условиям обитания) на другое. Обусловливает ли наличие образной мотивации обозначения сохранение семантического тождества слова? 
В таких словах, как журавль2, морж2, свойство, положенное в основу номинации, носит субъективный характер ('похожий на') и в семантических признаках значения никак не отражено. Образованы эти вторичные номинации на базе метафоры, но такая метафора образа не создает, ибо служит целям номинации, а не характеризации. Она — ”ресурс номинации, а не способ нюансировки смысла”. Так определила ее суть Н.Д.Арутюнова. Это номинативная метафора, особенностью которой является то, что она практически не выводит слова “за рамки идентифицирующей лексики, когда к ней прибегают в поисках имени для некоторого класса явлений”. Слова, образованные на базе номинативной метафоры, семантически самостоятельны. Тем не менее семантическая самостоятельность слов шапка2, журавль2, морж2 толковыми словарями никак не отмечена. 
Сформировавшиеся на основе номинативной метафоры имена соотносятся с внеязыковой действительностью не через смыслы, их породившие, а непосредственно. Самостоятельность этих значений, семантическая независимость от производящих подтверждаются не только компонентным анализом их семантической структуры, но и новыми словообразовательными возможностями старой формы, например морж  моржевать  моржеваться  моржевание: Человек болел, не мог излечиться, стал моржеваться — выздоровел (Н № 50, 1985); Вот Н.Н. — вел исключительно правильный образ жизни, не пил, не курил, моржевал, йожился, бегал по утрам кроссы (В.Леви. Разговор в письмах); Как, впрочем, при любой своей новой затее: беге трусцой, моржевании, сауне и т. п.» (ЛГ № 16, 1985). 
Сугубо номинативная функция семантических дериватов, их номинативная независимость передаются на письме отсутствием кавычек, характерных для метафорически употребляемых слов, а также для слов, выступающих в необычных переносных значениях: Степень прохладности, как знают моржи, вещь относительная (В.Леви. Разговор в письмах). 
Образность, выразительность подобных слов определяется отнюдь не метафоричностью их значений, а метафоричностью способа номинации, которая еще живет в не стершейся в сознании говорящих внутренней форме. Перенос названия с одного явления, имеющего в языке обозначение, на другое явление, обозначение которого отсутствует, создает на базе сходства их признаков прямое свободное номинативное значение самостоятельного мотивированного слова. Эти вторичные наименования принадлежат к числу тех, “которые кажутся образами, метафорами, на самом деле они появились из практической потребности”. Вторичные наименования “кажутся образами” в силу своей мотивированности таким признаком, который отражает эмпирически постигаемое, вещественное свойство явления. Сам мотивирующий признак имеет отношение не к сигнификату имени, а к способу его представления в знаке — внутренней форме. 
Нельзя не согласиться с Н.Д.Арутюновой, что “метафора, используемая в номинативных целях, порождает омонимию”. Слова-омонимы заключают в своих значениях разные понятия, отражающие гетерогенные сущности, между которыми, однако, может существовать внешнее сходство, обусловливающее возможность перенесения имени с одного предмета на другой и проявляющееся (как возможность) в общих семантических компонентах. Противоположное понимание омонимии представлено в концепции Ю.Д.Апресяна: “Омонимами могут быть признаны лишь такие фонетически совпадающие слова, связь между значениями которых (материализующаяся в общих семантических компонентах) не обнаруживается ни на одном шаге толкования”. С таким пониманием омонимов трудно согласиться. Кроме того, оно является, как кажется, частным для семантической концепции Ю.Д.Апресяна. Более адекватным существующим семантическим отношениям лексических единиц представляется такое формализованное определение омонимов, которое выполняет роль разграничителя омонимии/полисемии, — через понятие “тривиальности/нетривиальности” общего семантического компонента: лексические омонимы характеризуются наличием тривиальной семантической общности, тогда как значения (ЛСВ) одного слова имеют нетривиальную общую семантическую часть. 
Само сходство явлений, названных, к примеру, именем журавль, не является аргументом в пользу признания двух значений значениями одного слова, поскольку, во-первых, сама категория “сходство” отражает субъективное восприятие вещей (“все похоже на все”) и как таковая не может служить объективным критерием объединения и разграничения значения и, во-вторых, сходство разных явлений может быть найдено и там, где отражение его в языке в лексических значениях исторически невозможно в силу разного происхождения слов. Так, слова горн1 'печь для переплавки металлов' и горн2 'духовой медный инструмент', не имеющие исторически ничего общего (одно славянское по происхождению, а другое заимствовано из немецкого языка), обладают семантической общностью, которая выражается в семах 'металл' и 'медь', свойственных значениям этих слов. Однако такая семантическая общность не дала основания ни одному толковому словарю признать данные значения значениями одного слова, поскольку одно значение исторически не выводится из другого.
В двух значениях имени аудитория столько же семантической общности, сколько в горн1 и горн2, хотя ни один из современных толковых словарей русского языка не видит здесь омонимии, поскольку второе значение имени аудитория выводится из первого, производно от него. В словах свет1 и свет2, исторически находящихся в отношениях производности, наличие общего семантического компонента 'окружающий мир'/'вселенная' не дает основания толковым словарям признать эти значения значениями одного слова, поскольку считается, что семантическая связь между ними распалась. Таким образом, общность семантических компонентов в каких-то случаях принимается лексикографами во внимание, в каких-то не принимается, а иногда вообще даже не видится. 
Номинативная метафора создает не образные значения того же слова, а самостоятельные слова-омонимы. Возникший омоним является мотивированным, производным словом с самостоятельным свободным значением. Его значение может быть названо производным лишь в аспекте исторического анализа слова. 
Семантическое тождество многозначного слова определяется, как правило, наличием общих семантических компонентов в его значениях. Однако, как уже было сказано, присутствие общих сем в значениях, выраженных одной лексической формой, не всегда дает основание для того, чтобы считать два значения значениями одного слова. Для решения вопроса о тождестве слова представляется важным определение статуса этих компонентов в структуре значений. 
При сравнении значений имени билет — 'документ, дающий право на совершение определенного действия' и 'документ, удостоверяющий причастность лица организации' со значениями 'помещение для лекций' и 'слушатели лекций', свойственными имени аудитория, обращает на себя внимание то, что и в первом и во втором случаях в значениях присутствуют тождественные семы — 'документ' и 'лекция'. Однако в первом случае общность значений идет по семантическому “центру”, а во втором — по “периферии”. 
В тех парадигмах, куда входят значения имени аудитория, общая сема выражает дифференциальный семантический признак, так как не все помещения являются аудиторией, а только определенный их вид — предназначенные для лекций, и не все собравшиеся — аудитория, а только слушатели лекций, публичных выступлений. У имени билет разные значения входят в одну парадигму “документ” и, сосредоточенные в одном имени, конкретизируют это общее для парадигмы значение. Периферия представлена дифференциальными семами, в которых выражается дифференциальный семантический признак, а центр является семантическим остатком, “ядром” значения. 
У значений имени аудитория при различии центра есть тождество периферии, у значений имени билет при различии периферии есть тождество центра. Если семантически тождественны периферийные элементы значения, то мы имеем дело со значениями разных слов-омонимов, если же семантическое тождество значений центрально, то мы имеем дело с разными значениями одного слова. Прямые значения имени аудитория принадлежат разным семантическим парадигмам, а следовательно, разным словам, омонимам, заключающим в себе разные языковые понятия. 
Исторический аргумент в пользу признания двух значений значениями одного слова, заключающийся в констатации существовавшей когда-то семантической общности между ними, при исследовании отношений в языке на определенном временном срезе, очевидно, несостоятелен, поскольку предлагает отношения, сложившиеся в одну эпоху, измерять меркой другой эпохи. 
Термин “производное” по отношению к лексическому значению имеет, на наш взгляд, законное право на существование только при диахронном анализе семантической структуры слов (что от чего произведено, что чем мотивировано). Им может обозначаться лексическое значение слова, образованного лексико-семантическим способом, который, как известно, переносит словообразовательные отношения в исторический аспект. 
При синхронном анализе двух прямых номинативных значений, устанавливающем их семантическое соотношение (разным словам принадлежат значения или одному слову), термин “производное” может быть применен лишь условно, если под ним понимать такое прямое значение слова, которое семантически является более сложным (по аналогии со значением производного слова). Однако, как показывает анализ, производное значение семантически может быть как сложнее, так и проще основного. Поэтому в тех случаях, когда в слове выделяется более одного номинативного значения, целесообразно, очевидно, говорить не об основном и производном значениях, которые можно классифицировать таким образом только на основе диахронного анализа семантики слова, а о вариантах прямого значения. 
В вариантах прямого значения слова отражаемые явления действительности конкретизируются или, напротив, обобщаются. Рассмотрим следующие слова, выделив те значения, которые определены в словарях: банкрот: 1) 'несостоятельный должник', 2) 'несостоятельный в общественной деятельности, личной жизни'; бюджет: 1) 'смета государственных доходов/расходов на определенный срок', 2) 'совокупность личных доходов/расходов на определенный срок'; диапазон: 1) 'совокупность звуков разной высоты, доступных голосу, инструменту', 2) 'объем, размер знаний, интересов'; кодекс: 1) 'свод законов', 2) 'совокупность правил, убеждений'; рацион: 'пищевой паек или порция пищи, фуража на определенный срок'. 
Если сравнить содержание значений этих слов в словаре С.И.Ожегова и в четырехтомном словаре под редакцией А.П.Евгеньевой, то оно окажется одинаковым. Различие заключается лишь в осмыслении их статуса. Характеристика семантической структуры значений совпадает только у слов диапазон и кодекс, второе значение которых определяется как самостоятельное и переносное. Что же касается остальных слов, то единообразия в подходе к определению статуса отдельных выражаемых ими значений не наблюдается. Так, второе значение слова бюджет не имеет пометы, значит, его следует считать прямым. При этом словарь А.П.Евгеньевой рассматривает это значение не как самостоятельное, а как оттенок прямого значения. 
Второе значение слова банкрот в словаре С.И.Ожегова определяется как переносное, а словарь А.П.Евгеньевой приводит его как оттенок прямого. Слово рацион у С.И.Ожегова дано как однозначное, а в словаре А.П.Евгеньевой выделены его значение 'порция или состав пищи на определенный срок' и оттенок 'суточное количество и состав корма для скота'. 
У многих абстрактных слов возникают новые значения, которые еще не зафиксированы толковыми словарями. Но речь сейчас идет вовсе не о том, хорошо или плохо составлены толковые словари, полно или неполно отражают они семантическую структуру слова. Проблема видится в другом — в определении статуса того или иного смысла в семантической структуре слова. Разработка типологии лексических значений требует последовательности в выделении критериев их разграничения. Бесспорным представляется тот факт, что значение, в котором функционирует, например, слово копна в сочетании копна волос, не является типологически тождественным второму значению слова банкрот. 
В рассмотренных словах, абстрактных по своей семиологической природе, вряд ли можно выделить переносное значение, если под ним подразумевать такое особое значение, которое характеризуется образностью — одновременным видением двух явлений. Такого значения у абстрактных слов нет. В словах банкрот и диапазон второе значение относится к первому как более общее к более специальному. Второе значение возникло в результате зачеркивания дифференциальной семы прямого значения, что привело к его генерализации. Оба значения передают смыслы совместимые (гомогенные) и соподчиненные. Оба значения образуют привативную оппозицию. Второе значение предстает как вариант первого. 
В современном русском языке значение слова диапазон расширяется до семы 'пределы': Тропические леса существуют при очень узком диапазоне температуры (ЛГ № 52, 1985); Они вооружены комплексами, эффективными во всем диапазоне высот и скоростей полета» (Н № 15, 1986); Фактор Икс предопределяет диапазон возможностей психотерапевта (В.Леви. Разговор в письмах). В этом же значении слово диапазон проникает и в научный язык: диапазон варьирования обозначения (В.Г.Гак), образный диапазон (Н.Д.Арутюнова). Теряя свою дифференциальную сему 'звук', слово диапазон становится количественным показателем при словах, обозначающих нематериальные, мыслительные сущности. 
Зачеркивание дифференциальной семы прямого значения характерно для многих абстрактных слов, например антракт: Что же делать нам, детям антракта, в общественной и художественной жизни? (МН № 36, 1987) или эпицентр: Одинокие дети оказались в эпицентре взрослых страстей (П № 129, 1987).
Дифференциальная сема прямого значения слова во вторичном, производном значении, которое выше названо вариантом прямого, отсутствует. Тем не менее образность целого выражения (словосочетания) сохраняется. Это объясняется, по-видимому, тем, что в словосочетаниях происходит уподобление явления, названного грамматически зависимым словом, явлению, отраженному в дифференциальной семе прямого значения главного слова: антракт жизни = жизнь как театр, эпицентр страстей = страсти как стихийное бедствие. Такие словосочетания разворачиваются в сравнительный оборот, где средство сравнения (вспомогательный субъект метафоры) тождественно на словесном уровне дифференциальной семе прямого значения грамматически главного слова словосочетания, а объект сравнения (вспомогательный субъект метафоры) равен грамматически зависимому слову словосочетания. В словосочетании с абстрактными словами средство сравнения представлено имплицитно в отличие от словосочетания конкретных слов (копна волос), где объект и средство сравнения эксплицированы. 
В слове кодекс словосочетаний кодекс чести, кодекс приличий, нравственный кодекс также происходит снятие дифференциальной семы прямого значения, но, чтобы это стало очевидным, нужно раскрыть значение слова закон 'правила, юридически предписанные', выделив сему 'юридический'. В варианте прямого значения снята именно эта сема. Приличия и честь как внешний и внутренний императивы уподобляются по своей силе юридическим законам. 
У слова бюджет дифференциальная сема прямого значения не зачеркивается в варианте, а только меняется. При этом смыслы дифференциальных сем 'государственный' прямого значения и 'личный' варианта соподчинены и гомогенны. Оппозиция варианта и прямого значения — эквиполентная. Однако слово бюджет имеет также значение, еще не отмеченное словарями. Оно проявляется в сочетании со словом время: Каждый меня поймет, кто временной свой бюджет по минутам за неделю расписывает (Н № 49, 1985). В этом значении у слова бюджет сохраняется сема 'на определенный срок', а от дифференциальной семы 'деньги' остается ассоциативная — 'то, чем дорожат'. Здесь складываются те же отношения, что и в словах диапазон, антракт, эпицентр. 
Если количественное значение слова диапазон сравнить с количественным значением слова бюджет, выступающего при слове время, то обращает на себя внимание невозможность их взаимозамены (*диапазон времени, *бюджет возможностей, *бюджет температуры). Этому мешает потенциальная антропоцентрическая сема ‘то, чем дорожат’, которая присуща имени бюджет и актуализируется в его вторичном значении. Эта сема отсутствует в имени диапазон, так что невозможность взаимозамены этих слов в их вторичных значениях (вариантах прямого) обусловлена семантически. В слове бюджет сокрыто “Я”, поэтому бюджет можно рассматривать как субъективно ориентированное слово. Слово диапазон таковым не является.
Особенностью значения слова рацион в контексте Они служили пряностью своего рода, приправой, острой добавкой к серьезному, а порой пресноватому культурному рациону (СЭ  № 21, 1985) является то, что в этом варианте прямого значения остается сема 'количество' ('порция'), а дифференциальная сема 'пища' в данном контексте переосмысляется по линии “от конкретного, материального к идеальному, духовному”. 
Все рассмотренные случаи позволяют подтвердить особый характер так называемых переносных значений абстрактных слов. Они не тождественны переносным значениям слов конкретных, поскольку конкретное слово в переносном значении есть не что иное, как скрытое сравнение, и как таковое может свободно трансформироваться в сравнение открытое. При этом основной и вспомогательный субъекты сравнения выражены в самом генитивном словосочетании (копна волос) или сравнительном обороте (волосы, как копна). 
Слова абстрактные во вторичном (так называемом производном значении) выполняют номинативную функцию. Это вторичное значение либо расширяет прямое за счет снятия дифференциальной семы прямого значения (диапазон, банкрот, антракт, эпицентр), либо модифицирует его за счет мены дифференциальной семы на другую, с которой оба значения гомогенны, находятся в отношениях семантического родства (бюджет). Особый случай представляют собой словосочетания, когда абстрактное слово во вторичном значении актуализует дифференциальную сему, отражающую материальную субстанцию (рацион). Именно слово рацион наиболее близко к переносным значениям конкретных слов. 
Образность словосочетаний, которые включают в свой состав абстрактное слово во вторичном значении, определяется уподоблением явления, выраженного грамматически зависимым словом, явлению, отраженному в дифференциальной семе прямого значения. Сравним словосочетания Ее депрессия и Депрессия экономики. Словарь русского языка в четырех томах определяет первое значение имени как “угнетенное, подавленное психическое состояние”, а второе — как “упадок, застой в хозяйственной жизни капиталистической страны”. При этом никакими пометами второе значение не снабжено. Словарь С.И.Ожегова первое значение помечает как специальное. Но ни тот ни другой словарь не квалифицируют второе значение абстрактного имени как переносное.
Слово ажиотаж пришло в русский язык из французского (l’agiotage), где оно имеет значение ‘биржевая игра, спекуляция’ и является производным от глагола agioter с узкоспециальным значением ‘играть на бирже’ (l’agioteur — биржевой игрок, спекулянт). В современном русском языке “биржевое” значение слова (‘искусственное, спекулятивное повышение или понижение курса биржевых бумаг или цен на товары’) представляется уже фактом историческим. В предложении На бирже начался ажиотаж реализуется то значение интересующего нас слова, которое словарями указывается как вторичное, то есть ‘сильное возбуждение, волнение, борьба интересов вокруг к-л дела, вопроса’, ставшее единственным и потому прямым. Только исторический подход к анализу значения слова позволяет признать этот лексико-семантический вариант слова производным значением, возникшим на русской почве (указанный словарь не фиксирует такого значения слова l’agiotage во французском языке) в результате актуализации потенциальной семы “биржевого” значения.
Интенсионал слова ажиотаж определяет зону его референции. Во-первых, это слово не употребляется в качестве квалификатора состояния одного или двух человек. В отличие от имени суета оно означает эмоциональное состояние большой группы людей. Во-вторых, в интенсионал имени ажиотаж включается сема ‘интерес’ (примитив “хотеть”) как причина общего состояния и то, на что он направлен, как цель. В-третьих, присутствует компонент, эксплицирующий трудность реализации интереса для каждого Х и его беспокойство, что не удастся достичь желаемого. Эта трудность — другие, которые хотят того же, что и Х.
Важной прагматической характеристикой имени является то, что его выбор говорящим имплицирует отстраненность субъекта речи от “носителей” состояния, именуемого ажиотаж, позицию стороннего наблюдателя (*мой ажиотаж, *я был в таком ажиотаже), а также неодобрительную оценку ситуации, которая может быть и эксплицирована: Понятен и тот широкий, к сожалению, частично переходящий в ажиотаж интерес, который вызывают соответствующие номера разных журналов (ЛГ № 23, 1987). Этот прагматический компонент точно передан в Словаре иностранных слов, трактующем слово ажиотаж как “чрезмерное возбуждение, борьбу интересов вокруг к-л дела, вопроса” и подающем это значение под цифрой “1”, тогда как исторически первое значение стоит под цифрой “2”, что отражает его объективный переход в пассивный запас языка. Компонент “чрезмерный” является определяющим выбор слова говорящим: если говорящий считает, что в определенной ситуации возбуждение интересов дошло до уровня “чрезмерности” (что само по себе плохо), то он выберет слово ажиотаж как форму неодобрительной оценки участников ситуации и отстранения от них. 
Элементы интенсионала эксплицируются в контекстах, куда говорящий вводит имя. В одном случае это может быть объяснение причины той ситуации, которую говорящий расценивает как ажиотаж: Давно в Большом зале Консерватории не было подобного ажиотажа. Оркестр под управлением Евгения Светланова — единственный коллектив в Москве, все (sic!) концерты которого проходят с аншлагом (НГ 26.02.97). Большая популярность оркестра (аншлаг) — причина ажиотажа. В других случаях говорящий описывает ситуацию через своего рода метатекст, вводя в контекст элементы ситуации, согласующиеся, по его мнению, с признаками интенсионала, как он их себе представляет: (1) Очередной спектакль “Кармен” проходил в Мариинском театре при большом стечении народа. Явные признаки ажиотажа были заметны уже у входа: толпа осаждала театр, стремясь попасть на Елену Образцову (НГ 06.05.97); о спектакле М.Козакова: (2) Налицо были все признаки ажиотажа: подъезжали машины с изысканной публикой, довольно бодро у входа торговали “лишними” билетами, а перед началом спектакля администрация просила отключить пейджеры и сотовые телефоны (НГ 16.04.97). В контексте (2) актуализируется личностное представление говорящего о ситуации ажиотаж: ажиотаж там, где много “изысканной публики”, которая способствует ажиотажу публики обыкновенной.
В современном языке слово ажиотаж обозначает ситуацию, у которой есть видимые приметы, что делает его близким к именам конкретным. Однако это имя понимаемо, так как его функционирование зависит от того, как говорящий соизмеряет имя и ситуацию, как он интерпретирует и содержание ситуации, и содержание имени.
Как бы ни расширялась сфера функционирования абстрактного имени, переносного (образного) значения у него возникнуть не может, поскольку в его содержании нет той наглядной формы (образа), которая могла бы отделяться в сознании от ее носителя и актуализироваться в репродуктивном воображении. Открытое образности абстрактное имя в метафорической номинации может быть только метафоризуемым, но не метафоризатором, поскольку его содержание не обладает собственной наглядностью (если не считать стершуюся для многих имен внутреннюю форму).
“Возможность всех сравнений, всей образности нашего языка,  — отмечал Витгенштейн, — основывается на логике изображения”. А образ, как пишет Н.Д.Арутюнова, “имеет в качестве своего источника зрительные впечатления” и является замещением объекта в сознании: “когда объект удален из поля зрения, может появиться его образ — кадр, выхваченный образной памятью из прошлого сенсорного опыта”. С абстрактным именем никакие зрительные впечатления не связаны, оно вообще связано не с сенсорным опытом, а с осмыслением данных сенсорного опыта. При высоком уровне развития интеллекта личности содержание имени пребывает в сознании в виде логического образа. Но и в этом случае абстрактная сущность принимает лики вещного, позволяющие сознанию “разглядеть” модусы ее существования в мире, как их зафиксировало подсознание. Какое бы имя из двух ни взять: мир-1 или мир-2, значения каждого будут уточнением общего, инвариантного значения. Для мир-1 (мiръ) — это ‘система мироздания как целое’. Особенность содержания, стоящего за этим именем, заключается в том, что оно охватывает все эмпирически воспринимаемые вещи и так от них удалено, что они перестают между собой различаться. Но в каждом отдельном случае употребления этого имени (контексте, ситуации) оно представляет актуализируемый фрагмент мироздания как целое: неорганический мир, мир растений, чувственный мир, умопостигаемый мир, мир красок, загробный мир. У слова мир-1 не может быть переносного значения, так как в его семантической структуре не отражено ни одного эмпирически воспринимаемого (наглядного) свойства явления. 
Производные с точки зрения диахронии значения абстрактных слов с синхронной точки зрения могут рассматриваться как варианты прямого значения. Прямое значение абстрактного слова и его варианты находятся в отношениях дополнительного распределения. С семантической точки зрения в варианте прямого значения происходит сужение сигнификата за счет снятия дифференциальной семы. Поэтому производными (семантически более сложными) они считаться не могут. 
Анализ производного лексического значения имен разного типа приводит к следующим выводам. При метонимических переносах конкретных слов во многих случаях возникает синтаксически обусловленное значение, которое не может считаться самостоятельным языковым значением, поскольку выводится по формуле и привязано к определенным семантико-синтаксическим условиям. Такое значение можно назвать производным употреблением. При метафорических переносах конкретных слов в случае лексической лакуны также возникает самостоятельное слово-омоним, производное и мотивированное.
При отрыве употребления слова от породивших его семантико-синтаксических условий также возникает не производное значение того же слова, а прямое номинативное значение производного слова-омонима. Семантическая общность производящего и производного слов-омонимов может выражаться в общности периферийных сем.
У абстрактных существительных при переносах имени происходит либо генерализация, либо специализация прямого значения. Генерализованное или специализированное значения абстрактного слова являются вариантами прямого (или вариантами инварианта).
Образность, создаваемая абстрактным именем в некоторых случаях переноса, обусловлена четкой очерченностью денотата, предикатом которого является абстрактное имя: депрессия — человек, рацион — пища. В генитивном сочетании типа депрессия экономики информация о прямом субъекте состояния (человеке) представлена, что приводит к определенному олицетворению понятия “экономика”, но представлена имплицитно, что делает образность сочетания ослабленной. Во многих случаях эта образность отсутствует, что не позволяет говорить о переносном значении, если понимать под ним особый тип лексического значения слова.
Иное дело сочетание абстрактного имени с конкретным, которое приводит к олицетворению (или овеществлению) абстрактного и обусловливает уже не образность, а символику абстрактного. Существует закономерность: чем выше находится имя на шкале “конкретность/абстрактность”, чем более оно умозрительно, тем менее вероятно его образное употребление, создающее переносное значение. Его нет у лишенного наглядности (предметности) и интеллектуальности эмоционально-оценочного имени. Оно отсутствует у метаимен (параметров и категорий, имен-абсолютов). Эти имена не могут быть метафоризаторами. Метафоризуемыми они могут быть только в том случае, если сущность, стоящая за ними, является экзистенциально значимой, переживаемой. “Культурные концепты” (антропоцентрические имена) легко метафоризуются, соединяясь с именами дескриптивной семантики. Следовательно, чем выше стоит имя на указанной шкале, тем легче оно метафоризуется при условии, что смысл его экзистенциально значим.
§ 2. Структура абстрактного имени 
в связи с типологией переносных значений
Основное разграничение лексических значений, выделяемых на основе соответствия денотата сигнификату, идет в оппозиции прямое — переносное. 
Отграничение переносного значения от прямого сложностей для исследователя не представляет. Несоответствие денотата слова его сигнификату осознается как сдвиг номинации, синтагматически представленный в изменении контекста употребления слова. Проблема видится в другом: каковы функции слова в переносном значении и представляют ли собою значения, называемые переносными, группу однородных явлений? 
Обращает внимание тот факт, что в слове багаж В.В.Виноградов не выделяет в качестве особого, самостоятельного значения 'запас знаний', считая его особым употреблением слова в определенных контекстах, оттенком значения прямого. В слове когти то значение, которое реализуется со словами отвлеченной семантики: смерти, тоски и пр., считается образным употреблением слова когти. А то значение слова кодекс, которое реализуется в сочетании кодекс правил, В.В.Виноградов считает переносным.
Трудность, с которой сталкивается каждый исследователь при определении статуса значения слова в подобных случаях, обусловлена объективными причинами, а именно: 1) типом знака, в сочетании с которым слово реализует свое непрямое значение, и 2) неодинаковой функцией слова в непрямом значении в словосочетании. 
В.В.Виноградов писал: “Когтями образно наделяются в русской художественной литературе болезнь, смерть, нищета, тоска, горе... ложь” и т.п., то есть “отрицательные стихийные страсти, эмоции и явления”. Сочетание когти тоски называет определенное психическое состояние человека. Слово тоска означает фрагмент невидимого физического мира и относится к абстрактным именам. В этом слове отражено сложное психическое (интеллектуальное и эмоциональное) состояние человека, но осмыслено оно как самостоятельная субстанция. Эта сущность в русском языке принимает конкретную форму и уподобляется зверю, ибо слово когти парадигматически соотносится со словом зверь, с которым оно находится в отношении “часть/целое”.
Ряд словосочетаний стена равнодушия, корень зла, луч надежды, волна отчаяния, протеста (окказиональное — колтун пространства у О.Мандельштама) образован сочетанием слова конкретного (предметного) значения со словом абстрактным. Как уже было отмечено в первой части работы, особенность абстрактных сущностей заключается в том, что у них отсутствует “независимое от языкового обозначения бытие".
Имена конкретные сочетаются с именами абстрактными, наделяя их чувственно воспринимаемыми признаками, овеществляя и опредмечивая умопостигаемое. “Заземление” абстрактного, уподобление его конкретному происходит в метафоре. Если язык — единственная форма бытия абстрактных сущностей, то субстантивная метафора такого типа — это форма представления их бытия в иррациональной (мифологической) сфере сознания и отражение этого бытия в языке. Это позволяет постичь чувственно то, что постигается лишь рационально. Метафора, “прилагающая образ, сформированный относительно одного класса объектов”, к абстрактной сущности, создает символ. 
Логически можно допустить, что с абстрактным существительным могло бы сочетаться любое конкретное. Тем не менее выбор семантически сочетающегося, а синтаксически главного, управляющего конкретного существительного зависит от тех “вещных коннотаций”, образных ассоциаций, которыми обладает абстрактная сущность в сознании носителей языка. 
Как правило, “вещными коннотациями” абстрактные сущности наделяются через предикат (авторитет завоевывают, теряют, он может лопнуть). Предикативную глагольную метафору Н.Д.Арутюнова называет когнитивной. Она пишет, что “из средства создания образа метафора превращается в способ формирования недостающих языку значений”. Дж.Лакофф считает эти метафоры онтологическими, видя в них “способы трактовки событий, действий, эмоций, идей и т.п. как предметов и веществ”. 
Образность когнитивной метафоры ослаблена ее вынужденной номинативностью. Это метафора “по необходимости”. К ней прибегают не от желания охарактеризовать явления, сравнив их между собой, а из-за отсутствия прямых номинаций, поэтому образ сопровождает номинацию. Он средство номинации, а не ее цель. Когнитивная метафора создает не факультативную, а обязательную образность. Очевидно, метафору этого типа имел в виду В.Шкловский, когда писал, что “есть словоупотребления, которые кажутся образами-метафорами, на самом деле они появились из практической потребности и никогда не стояли в ряду явлений поэтических функций”. Как считает Лакофф, подобного рода метафоры “необходимы для рационального обращения с данными нашего опыта”. 
Об образности когнитивной метафоры можно говорить лишь условно. Образ выступает как мотивирующий номинацию признак, как внутренняя форма слова или переносного значения. Когнитивная метафора не рождает одновременного видения двух явлений (образа), поскольку абстрактное нельзя увидеть. В отсутствии образа, понимаемого как одновременное видение двух чувственно воспринимаемых явлений, состоит существенное отличие метафоры когнитивной от образной, в этом же — ее сходство с метафорой номинативной. 
В сочетании с конкретными именами абстрактная сущность наделяется признаками тех явлений, понятие о которых содержится в этих конкретных именах. Этой сущности может быть приписан не один какой-то признак, как в случае со вторичным предикатом, а два и даже совокупность признаков (портрет), которыми обладает предметная сущность, например, панцирь отчужденности (ЛГ), паутина подсознания (В.Леви), узлы противоречий (Ч.Айтматов), стена враждебности (Л.Толстой), пучина психоза (А.Добрович). Во всех этих случаях абстрактная сущность не сравнивается с предметной, поскольку абстрактное материально пусто. Сравниваться же могут равноположенные объекты, имеющие общие свойства, которые выступают основанием для сравнения. 
Абстрактное может быть лишь уподоблено предметному, принять его “облик”. Уподобление — это подчинение абстрактной сущности предметной, выражающееся в языке в виде генитивного словосочетания, где уподобляемое (основной субъект метафоры, “точка приложения образа”) принимает форму подчиненного родительного падежа (так называемый родительный сравнения), а уподобляющее (вспомогательный субъект метафоры, средство создания образа) — форму именительного. Конкретные существительные выступают, по выражению В.Н.Телия, в роли “скрытых” семантических предикатов. 
Такая “скрытая” предикация часто имеет свою семантическую основу — когнитивную метафору, то есть общность процессуального признака, собственного для предметной сущности и вторичного для абстрактной: через враждебность пробиваются с трудом, как и через стену; в психозе, болезни, личность тонет, теряется, как и в пучине; подсознание так же тонко, запутанно и цепко, как и паутина. 
Символика абстрактных сущностей, выраженная именами конкретными, обусловлена способом представления абстрактных понятий в том или ином языке. Соединением конкретного имени с абстрактными создаются не образы, а символы. Метафору, рождающую эти символы, можно поэтому назвать символической. Как отмечает Н.Д.Арутюнова, “превращение в символ увеличивает значимость образа”. 
Переносные значения конкретного имени, созданные символической метафорой, имеют свои языковые особенности. 
1. Конкретное существительное в соединении с абстрактным не меняет ни своего сигнификативного, ни денотативного значения, что и дало основание В.В.Виноградову говорить не об особом значении конкретного слова, а лишь о его образном употреблении. Меняется референтная отнесенность конкретного имени. 
Абстрактное существительное, сигнификативное по своей семиологической природе, в словосочетании приобретает не свойственный ему, но приписанный в сочетании денотат. Этот денотат конкретного имени и обеспечивает “портретность” абстрактного, передающую особое видение умопостигаемой сущности носителями языка, проекцию абстрактного на предметное. При этом конкретное существительное актуализирует коннотативный признак абстрактного (например, угли конфликта — конфликт разгорается, затухает, узлы противоречий — противоречия трудно распутать, развязать), опредмечивая, материализуя его. Сочетание конкретного имени с абстрактным не является номинативно эквивалентным абстрактному слову уже потому, что конкретное имя выступает в словосочетании в роли “скрытого” предиката, высвечивающего определенный аспект видения умозримого. 
2. Словосочетание не может быть развернуто в присубстантивный сравнительный оборот (*Конфликт как угли; *Надежда как луч), но может быть развернуто в приглагольный сравнительный оборот (либо в придаточное сравнительное). В метафоре-символе субъект уподобления выражен в синтагме — это абстрактная сущность, а вспомогательный субъект, то, чему абстрактное уподобляется, может быть представлен имплицитно, в словах когти, пульс, например. Невозможность такой метафоры развернуться в сравнительный оборот обусловлена ее основным свойством — семантической одноплановостью. Действительно, невозможность сравнительных присубстантивных оборотов *Тоска как когти и *Время как пульс связана с тем, что тоска уподоблена зверю через слово когти, но когти — многофункциональная принадлежность зверя; время, точнее, его движение, уподоблено движению крови через слово пульс, но пульс есть не что иное, как движение крови. 
3. Конкретному существительному — вспомогательному субъекту метафоры, создающему символ, — синонимы не свойственны, так как в сочетании с каждым из возможных конкретных существительных абстрактная сущность наделяется индивидуальными чертами конкретной сущности. 
Символическая метафора представляет собой особый тип генитивной метафоры, созданной соединением конкретного существительного с абстрактным и создающей особый тип переносного значения, который В.В.Виноградов назвал образным употреблением конкретного имени. Символическая метафора — это способ чувственно воспринимаемого представления умозрительных, воплощение бестелесных вещей. 
Основной вид традиционно выделяющегося переносного значения и есть собственно образное значение, создаваемое образной метафорой. В образном значении есть, как отмечалось, двуплановость: образ создает одновременное видение в сознании двух явлений. Одновременно два явления можно увидеть в том случае, когда оба они реальны (подняты словом в сознание), оба связаны в одной номинации и, самое главное, когда их можно увидеть, то есть представить себе, вообразить, а значит, оба они должны быть наглядными. Образ создается “разной компоновкой чувственно воспринимаемого” в воображении человека. 
Образная метафора в отличие и от номинативной, и от когнитивной метафор возникла не из потребности назвать субстанцию или ее признаки, не из потребности придать чувственно воспринимаемую форму (во-плотить) отвлеченной сущности, как символическая метафора, а из потребности воссоздать увиденную и схваченную мыслью связь, сходство различных явлений, раскрывая свойства одного чувственно воспринимаемого явления через свойства другого. Метафора образная и есть та форма, в которой осмысляется сходство свойств различных явлений и несходство объектов, обладающих общим свойством. “Троп, — как писал В.Шкловский, — это новое, увиденное в обычном, сознание несходства сходного”. 
Сочетания конкретного имени с конкретным, создающиеся на базе образной метафоры (копна волос, ковер цветов, лес рук, окказиональное стекло воды — А.Вознесенский, панцирь грязи — В.Астафьев), всегда могут быть развернуты в присубстантивный сравнительный оборот. Синтаксически главное слово употребляется в переносном значении, а зависимое — в прямом. Денотатом сочетания является денотат основного субъекта метафоры — слов волосы, цветы, руки, сигнификат вспомогательного субъекта метафоры денотату основного не соответствует, что и создает сдвиг номинации. Несоответствие денотата сигнификату слова копна порождает переносное значение этого слова. При этом происходит взаимодействие сигнификатов слов копна и волосы: сигнификат слова волосы получает от слова копна признак 'количество', а также не входящий в сигнификат ассоциативный (коннотативный) признак 'пышность, растрепанность'. Слово волосы устраняет из сигнификата слова копна субстанциональный признак 'сено'. Происходит ассимилятивно-диссимилятивный семантический процесс.
Аристотель, считая метафору подобной загадке, писал, что “в загадке сущность состоит в том, чтобы говорить о действительном, соединяя невозможное”. Можно раскрыть это определение, прочитав его так: невозможное в физическом мире и действительное в языке, отражающем восприятие физического мира субъектом; невозможное в материальном мире и действительное в материально-идеальном мире языка, манифестирующего идеальный мир сознания. 
И в случае сочетания конкретной лексики с абстрактной (когти тоски, панцирь отчужденности), и в случае ее сочетания с конкретной (панцирь грязи) значение конкретных имен всегда будет переносным, поскольку в первом случае при номинации нарушается соответствие сигнификативно-денотативного фактора референтному, а во втором — сигнификативного фактора денотативному (и референтному). 
Значение конкретного имени будет и в первом, и во втором случае конструктивно обусловленным, поскольку при сочетании имени конкретного с абстрактным конкретное выступает как чувственно воспринимаемая форма отвлеченной сущности, а при сочетании имени конкретного с конкретным сигнификат и денотат вспомогательного субъекта метафоры (“фокуса” метафоры, по М.Блэку) разведены: денотатом сочетания становится денотат основного субъекта метафоры (волосы, грязь и т. д.), а сигнификат вспомогательного субъекта присутствует, правда, актуализуются в сочетании не все его признаки — высвечены некоторые, но другие не стерты, а лишь остаются в тени: (панцирь — 'твердый покров некоторых животных', грязь — 'размякшая от воды почва', панцирь грязи — 'затвердевшая в виде панциря грязь': Сквозь сохлый панцирь грязи украдчиво светились пучки травы на черных кочках (В.Астафьев).
Отрыв денотата от сигнификата словам идентифицирующим (конкретная лексика) не свойственен. Это особенность предикатных (признаковых, характеризующих) слов. Но для метафоры, как отмечает Н.Д.Арутюнова, первичной является “функция характеризации”, следовательно, имена конкретные в переносном значении не идентифицируют явления, а предицируют другим явлениям собственные признаки, не находясь при этом в позиции предиката (“скрытые” предикаты). Грамматической формой зависимости денотата от сигнификата является определенная падежная форма (родительный сравнения) синтаксически зависимого имени, в сочетании с которой и реализуется конструктивно-обусловленное значение синтаксически главного. 
Как писал И.Кант, “игра сил и в неживой природе, и в живой, в душе и в теле зависит от разложения и соединения неоднородного". Метафора символическая строится на основе соединения неоднородных по своей природе сущностей (онтологически разнородных) — предметной и абстрактной, не обладающих реально общими свойствами. Соединение предметной и абстрактной сущностей в одной номинации опирается на “веру” говорящего в реальность свойств отвлеченного (духа) и аналогичность их проявления формам проявления свойств предметов (вещей). Метафора символическая представляет собой эстетическую форму познания субъектом связей явлений внутреннего, духовного мира человека и отражения этих связей через проекцию их на материальный мир. 
Общность свойств разных явлений, лежащая в основе образной метафоры и выраженная ею, снимает дискретность окружающего мира, отраженную в конкретных (вещных, предметных) словах. Метафора образная представляет собой эстетическую форму познания субъектом явлений окружающего материального мира через установление их связей, выражающихся в общности свойств. Кроме того, метафора образная является способом особого видения предметной сущности субъектом, такого видения, при котором из множества ее свойств высвечивается лишь то, на что направлено в данный момент внимание сознания (а точнее, подсознания, так как метафоризация — процесс бессознательный). 
Внутри значений переносных, в основе которых лежит образная метафора, выделяются переносные значения оценочные. В.В.Виноградов отмечает, что “синтаксически ограниченное значение слова с семантической точки зрения часто представляет собой результат образно-типического обобщения какого-нибудь общественного явления, характера, каких-нибудь свойств личности и является народным выражением их оценки, характеристики”. Образ в этих случаях служит для характеристики явления. Такая метафора (аксиологическая) обнаруживает эмоциональное отношение к объектам характеристики и объектам, через которые эта характеристика осуществляется, а также ценностное отношение к ним. 
Образная аксиологическая метафора дает синтаксически обусловленное переносное значение. Такая субстантивная метафора — типичный качественный предикат. Слово в переносном значении, основанном на аксиологической метафоре, выполняет функцию предикативную, становясь стилистически маркированным синонимом нейтральных качественных имен. У оценочных переносных значений синоним есть всегда (ср. он заяц — он трус — он трусливый). Такая метафора есть не что иное, как образное представление качественных характеристик человека. Метафоре этого типа нужен двойной фон нейтральности: заяц — 'трусливый' — значение переносное на фоне нейтрального прямого 'животное' и заяц на фоне нейтрального знака трусливый. 
Аксиологическая метафора может быть развернута в сравнительный оборот, если в одной номинации сводятся нейтральное обозначение качества и эмоционально-оценочное. Иными словами, сравнительный оборот может быть только при прилагательном, выполняющем синтаксическую функцию сказуемого: Он труслив, как заяц; Он упрям, как осел. 
Выделенный В.В.Виноградовым тип “переносное лексическое значение” слова представлен неоднородными явлениями и может быть разбит на несколько подтипов в зависимости от характера метафоры, лежащей в основе переносного значения субстантива. 
Подтип А — переносное значение, в основе которого лежит символическая метафора. Языковые особенности: 1) не имеет аналога в виде присубстантивного сравнительного оборота; 2) значение конструктивно обусловленное, связанное; 3) не имеет строго фиксированной позиции в предложении; 4) отражает видение умопостигаемого. 
Подтип Б — переносное значение, в основе которого лежит образная метафора. Языковые особенности: 1) разворачивается в присубстантивный сравнительный оборот; 2) значение конструктивно обусловленное; 3) не имеет строго фиксированной позиции в предложении; 4) выявляет сходство несходного. 
Подтип В — переносное значение, в основе которого лежит аксиологическая метафора. Языковые особенности: 1) разворачивается в приадъективный сравнительный оборот; 2) имеет строго фиксированную позицию в предложении — это позиция предиката; 3) выполняет оценочную функцию по шкале “плохой/хороший”; 4) обязательно является стилистически маркированным синонимом к нейтральному имени качества. 
По мысли Н.Д.Арутюновой, “естественнее для себя место метафора находит... в поэтической речи”. Это утверждение можно принять безоговорочно для метафоры образной, которая представляет собою своего рода “мазок” в словесном виде искусства, средство “живописания”, воздействующее на воображение читателя в большей степени, чем на его логическое мышление. Что касается метафоры аксиологической, то она, скорее, уместна в разговорной неофициальной речи. Метафора символическая связана с глубинным свойством абстрактной сущности — ее недоступностью для зрения, ее умопостигаемостью, а также интерпретативностью, разными формами существования в разных сферах сознания, и проекция абстрактной сущности на предметную, наглядную является, как отмечалось во второй главе первой части, формой осознаваемости абстрактной сущности индивидуальным сознанием. Метафора символическая действенна не только в ораторской речи, в публицистике, когда “дело рассудка надо оживить чувствительностью”, но и в научном дискурсе, отражающем научное сознание, поскольку в любом познаваемом объекте скрыта от нас его глубинная сущностная тайна. Кроме того, единое целостное видение явления, недоступного для обозрения, иррационально. Языковая форма выражения такой иррациональности — символическая метафора. 
Язык, как известно, выполняет не только номинативную, коммуникативную, но и экспрессивную функцию. Говорящий имеет возможность выразить свое отношение к ситуации, собеседнику, знаку, наблюдаемым явлениям, оценить их. В.Шкловский писал: “Мыслящие машины прозаичны и лежат вне искусства, потому что протаптывают короткие пути”. Но человек не машина. Ему иногда нужен длинный путь для того, чтобы объяснить свои восприятие и понимание явлений, свое отношение к ним. 
Метафора, совмещая в себе эти функции языка и добавляя к ним поэтическую, сокращает путь от сознания к сознанию, поскольку образ не разъясняет, объясняет, а демонстрирует, делает зримым и осязаемым бестелесное, высвечивая по-новому то, что привычно. Но такой короткий путь машине не доступен. Описание, дефиниция, апеллирующая к разуму, заменяется образом, апеллирующим к чувству. Метафора прокладывает самый короткий путь к чувству, действуя на воображение. И писатели-прозаики, и ученые-популяризаторы это хорошо осознают. Так, например, В.Леви, говоря о пищевых продуктах, которыми злоупотребляют люди, называет их “ядами”, добавляя при этом: Не волнуйтесь, пожалуйста, ни в коей мере не хочу вас пугать. “Яды” — это, конечно, некоторая гипербола, просто так покороче сказать (Разговор в письмах). 
Язык не может обойтись без метафоры и потому, что она источник создания номинативных и экспрессивных средств языка, источник создания вторичных предикатов. В.В.Виноградову принадлежит мысль о том, что если прямое значение в истории языка утрачивается, то переносное значение слова становится прямым. При этом, как представляется, знак, потерявший идентифицирующую функцию, становится качественным предикатом (оплот, предтеча, панацея), а слово меняет место в системе стилей. 
База, на которой построил типологию лексических значений слов В.В.Виноградов, стала по существу и базой для типологии лексических знаков, для выделения среди имен (субстантивной лексики) знаков идентифицирующих и характеризующих (предикатных). 
Есть имена, для которых идентифицирующая функция единственная (чебурек, сатин, велосипед). Есть имена, для которых предикативная функция единственная (объедение, прелесть, тупица, предтеча). Есть имена, которые соединяют в себе обе функции (лиса, рыба, дыра). Строго определенная функция слова в составе высказывания характеризует не только разные типы значений, но и разные типы знаков. А разграничение знаков на идентифицирующие и характеризующие оказывается важным для науки о языке, и в частности лексикологии, не только потому, что объясняет семантическое несходство лексических знаков, но и потому, что позволяет по-новому подойти к определению источника динамизма лексической системы языка. 
Идея С.О.Карцевского о том, что “всякий знак является потенциально "омонимом" и "синонимом" одновременно” и что “один и тот же знак имеет несколько функций, одно и то же значение выражается несколькими знаками”, нуждается в существенном уточнении. Одни типы знаков стремятся расширить свои функции, другие типы знаков — найти себе новую форму, поменять свое “лицо” (означающее). 
Идентифицирующие знаки (знаки предметных сущностей) стараются выйти за пределы означаемого, предписанного им означающим, именно они стремятся к приобретению новых значений (рыба — 'животное' и 'о человеке', когти смерти, копна волос). Соединяясь с абстрактным, умопостигаемым (стена равнодушия) или выступая в качестве его заместителя (он заяц — ’трусливость’), конкретное имя реализует свою характеризующую функцию. 
Не всякое значение обретает новые средства обозначения (синонимы). Идентифицирующей лексике синонимы не нужны. Для опознания класса явлений, его отражения хватает и одного слова. Покинуть область означающего, определенного означаемым, стремятся качественные прилагательные, а именно они, по замечанию Н.Д.Арутюновой, “семантические эталоны предикатов”. У слов типа флегматик и не может быть переносного значения, ему ничто не может быть уподоблено, им можно только характеризовать. Оно — признак, атрибут, а не субстанция. Зато качественные (характеризующие) знаки вступают в синонимические отношения с идентифицирующими знаками во вторичной для них, характеризующей функции. Вот почему так развита синонимия средств характеризации явлений и плохо развита синонимия средств идентификации. Стимул развития лексико-семантической системы и заключается в возможности приобретения одним типом знаков (идентифицирующими) новых функций, а другим типом знаков (характеризующими) — новых имен, что приводит к конкуренции знаков в каждый период развития языка. Знаки идентифицирующие (предметные) и характеризующие (абстрактные) — два полюса в системе имен. 
Характеризующая функция идентифицирующих знаков, реализующаяся в их переносном значении, оказывается характеризующей лишь постольку, поскольку эти знаки предицируют другим знакам свои признаки. Особенности же этой функции определяются не только коммуникативной установкой говорящего (оценить явление или выразить свое видение его), но и спецификой семантики знаков, в сочетании с которыми выражается вторичная (характеризующая) функция идентифицирующих (конкретных) слов. Возможны характеристика-символ, характеристика-образ и характеристика-оценка. Эти характеризующие функции и проявляются в разных подтипах переносного значения слова. 
Абстрактное имя не обладает образностью, так как не обладает наглядностью его прототип. Образ предмета возникает, когда сам предмет не находится перед глазами: “Объект и его образ находятся в дополнительном распределении”. Конкретное имя может быть связано в номинации как с предметом, так и с его образом (иллюзией предмета) — зрительным представлением в сознании при активизации воображения. Но поскольку “объект”, стоящий за абстрактным именем, невидим всегда, постольку абстрактное имя не способно связываться с его образом. Поэтому АИ и не может наделить образом какую-либо другую сущность. Но по этой же причине АИ способно быть точкой приложения образа, быть метафоризуемым (основным субъектом метафоры). Это связано с глубинным представлением подсознания о структуре фрагментов идеального мира, выведенным на поверхность сознания в сочетаемости абстрактного имени со словами, обладающими “яркой квалификативной силой”. Абстрактное имя открыто метафорической сочетаемости, обнаруживающей новые представления о структуре умопостигаемой реальности.

Глава 2 
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ В СВЕТЕ 
СИНОНИМИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ 
ЯЗЫКОВЫХ ЕДИНИЦ
Строго лингвистическая техника дистрибутивного 
анализа оказывается полностью применимой к проблеме 
значения — как грамматического, так и лексического, 
и значение больше не следует рассматривать как нечто “недоступно субъективное”. 
Р. Якобсон
В языках не хватает слов, достаточно точно выражающих различие между близкими друг к другу понятиями.
В.Г. Лейбниц
Лексическое значение слова как явление, детерминированное не только внеязыковой реальностью, но и собственно языковой — лексико-семантической системой, устанавливается на фоне его отношения к ближайшим семантическим "соседям'' в системе. Существует большая литература, посвященная исследованию особого вида семантического соседства — синонимии. При всем многообразии интерпретаций этого явления можно выделить два подхода к определению синонимов: дистрибутивный (синтагматический) и семантический (парадигматический). 
При дистрибутивном подходе к определению синонимов в основу кладется анализ сочетаемостных свойств слов. В результате установления степени тождественности сочетаемости, возможности взаимозамены слов в одинаковых условиях делается вывод о степени их семантической тождественности. Так, Л.А.Булаховский писал, что "слова, способные в том же контексте или контекстах, близких по смыслу, заменить друг друга без ощущения заметного различия по смыслу, носят название синонимов". В концепции Л.А.Булаховского слова, имеющие тождественную дистрибуцию, определяются как семантически тождественные и противопоставляются словам, имеющим частично тождественную дистрибуцию, которые определяются как семантически близкие. 
В основу определения синонимов в рамках дистрибутивного подхода Ст.Ульман также положил понятие субституции: "Только те слова можно описывать как синонимы, которые могут заменять друг друга в любом контексте без малейшего изменения как понятийного, так и эмоционального значения". Понимая синонимию как абсолютное семантическое тождество формально различных единиц, Ст.Ульман называет псевдосинонимами такие слова, которые не могут заменять друг друга во всех контекстах без изменения смысла или стилистической окраски текста.
Выделяя синонимы на основе субституции, Л.А.Булаховский и Ст.Ульман по-разному определили семантический статус синонимов: по мнению Л.А.Булаховского, синонимы — это слова, семантически близкие, а слова, семантически тождественные, — абсолютные синонимы; по мнению Ст.Ульмана, синонимы — это слова, семантически и стилистически тождественные, а слова, семантически близкие, — псевдосинонимы. 
Вызывает возражение, однако, интерпретация самого понятия "субституция", положенного в основу рассмотренных определений синонимов. Л.А.Булаховский, опираясь на субъективное осмысление близости значения слов и контекстов, считал, что "синонимами, то есть очень близкими по значению словами, в русском языке являются, например, слова мир, покой, спокойствие, тишина, лад'', так как все они возможны в контексте В доме царил (…), а это значит, по его мнению, что замена одного слова другим незначительно меняет смысл целого. Но степень близости значений этих слов в языке разная.
Языковые понятия, заключенные в этих словах и отраженные в их прямых значениях, не у всех этих слов близки и могут быть сведены схематично к следующему: покой — 'уравновешенное состояние окружающего', спокойствие — 'уравновешенное внутреннее состояние' (слово спокойствие противопоставлено другим словам: беспокойство — 'неуравновешенное внутреннее состояние', суетливость — 'неуравновешенное внутреннее состояние, проявляющееся в действии'), мир — 'уравновешенное состояние отношений' = 'отсутствие вражды (войны, ссоры)', тишина — 'отсутствие звуков' (слово тишина выходит из этой группы слов и объединяется со словами молчание, безмолвие). В контексте В доме царил... в такой же мере, как и сходство, проявляется семантическое различие всех этих слов, которое обусловливает семантическое различие полученных в результате замены одного слова другим высказываний. 
Как же можно доказать семантическую и стилистическую тождественность двух слов, то есть доказать, что замена одного слова другим не ведет ни к семантическим, ни к стилистическим изменениям целого, высказывания? Слова, семантически тождественные, не могут выступать в контексте одновременно, например, в конструкции перечисления: *В зоопарке дети увидели бегемота, гиппопотама, а слова, между которыми есть семантические различия, могут находиться в сочинительной связи, представленной различными конструкциями в зависимости от характера образуемой словами семантической оппозиции*.
Слова, анализируемые Л.А.Булаховским, могут употребляться одновременно в предложенном им контексте. При этом ни одно слово целого В доме царил мир, покой и тишина не воспринимается как избыточное, дублирующее семантику предыдущего слова, что еще раз подчеркивает их семантическую самостоятельность, то есть наличие различий в их значениях. 
Вопрос об определении степени "заметности", "значительности" семантических различий в словах, который ставят в своих определениях как Л.А.Булаховский, так и Ст.Ульман ("между двумя словами, которые, на первый взгляд, могут показаться равнозначными, всегда незначительная (? — Л. Ч.) разница в значении в сфере употребления, в эмоциональной окраске") , представляется непродуктивным: если различия в значениях слов есть, то они существенны, так как удерживают слова в системе языка.
Под взаимозаменяемостью подразумевается такая замена одного слова другим, которая не меняет смысла высказывания (отважный солдат, храбрый солдат). Если под смыслом высказывания понимать логический смысл, то такая замена проводится без ущерба для него. Если же под смыслом высказывания понимать передачу специфических для данного языкового сознания содержаний, заключенных в близких, но не тождественных словах, то такая замена небезразлична к смыслу высказывания в целом. С этой точки зрения, замена слова отважный словом храбрый в сочетании со словом альпинист меняет смысл высказывания точно так же, как меняет его замена слова безразличный словом равнодушный в сочетании со словом человек. В этих словах в силу того, что они вмещают понятия высокой ступени абстракции, труднее обнаружить различие, чем в словах, вмещающих понятия о конкретных предметах (стул — скамейка — табурет). По отношению к последним словам, имеющим "тождественную дистрибуцию", не представляется возможным говорить о взаимозаменяемости, потому что они обозначают разное, причем различие это постигается эмпирически: они обозначают разные предметы. В этих словах заключены разные понятия. Нет надобности проверять сочетаемостные свойства этих слов, чтобы убедиться, что они не синонимы.
Анализ слов, вмещающих понятия об эмоциональных, психических состояниях человека, базируется на критерии взаимозаменяемости. При этом считается, что в таких словах заключено одно понятие, а отличаются они оттенками значений. В.А.Звегинцев пишет: "Когда мы рассматриваем ряд синонимов: большой, огромный, колоссальный, то у нас не возникает никакого сомнения относительно того, что все они относятся к одному понятию". При таком подходе к анализу фактов лингвистические явления подменяются логическими. С логической точки зрения эти слова относятся к одному (логическому) понятию. Языковые же ("наивные", "обывательские'', "бытовые'') понятия в этих словах разные: большой — параметрическое прилагательное, констатирующее; огромный = большой+оценка степени проявления параметра; колоссальный = большой + оценка + эмоциональное отношение. Однако установление семантического различия в словах, вмещающих понятия высокой ступени абстракции, — задача довольно трудная. "Если искусно подобраны сословы, — отмечал А.Галич, — по ближайшему их между собою сходству, тогда следует отыскать между ними различия: это самая важная и самая трудная обязанность синонимиста. Он... должен изловить почти неизловимые оттенки, схватить такие его признаки, которые хотя не всякому прямо бросаются в глаза с первого взгляда, но которые каждому будут понятны, когда синонимист удачно их объяснит".
Б.Спиноза, выявляя различия между близкими понятиями, анализировал такие слова, которые, оказываясь возможными в тождественных фразовых условиях, не заменяют друг друга, потому что семантически тождественными не являются: смелость — надо что-то сделать, чтобы вызвать вещь, и мы принимаем решение; отвага — надо что-то сделать, чтобы вызвать вещь, но это трудно, а мы принимаем решение; нерешительность — надо что-то сделать, чтобы вызвать вещь, а мы не принимаем решения; малодушие — надо что-то сделать, чтобы вызвать вещь, а мы приняли решение, но не делаем. Все эти слова означают особое психическое состояние человека, связанное с принятием им решения в той ситуации, которая требует от него действия для ее изменения. Различаются они оттенками в состояниях, но обусловлено это различие различием в ситуации. 
В паре равнодушие — безразличие можно выявить дифференциальный семантический признак (ДСП) понятий "постоянство", заключенный в этих словах, а их значения могут быть раскрыты следующим образом: равнодушие — 'индифферентность как черта характера', безразличие — 'индифферентность как состояние'. С лингвистической точки зрения важно, что в таких словах, как, например, смелый — храбрый или равнодушие — безразличие, имеется такое же различие в значениях, как и в словах стул — скамья, и возможность замены одного слова другим не свидетельствует ни об их семантической тождественности, ни тем более о том, что в их семантике различия незначительны. 
Выбор того или иного слова в каждом случае зависит от коммуникативной установки, от того, какое свойство явления обозначается и как оно обозначается. В одних ситуациях система не допускает выбора единиц, так как единица предсказывается контекстом (пасть смертью храбрых, но не отважных), в других ситуациях мы свободно выбираем слова в зависимости от характера передаваемой информации. И если первый случай задается самой системой языка (баклуши  бить), то второй, будучи также связанным с системой языка, а именно с теми средствами, которые предлагает система для конструирования высказывания, обусловлен предметно-понятийным фактором. 
Критерий взаимозаменяемости, положенный в основу выделения идеографических синонимов и опирающийся на исследование сочетаемостных возможностей слов, не может считаться достаточным, если он не подкреплен семантическим анализом тех же слов. Нулевая степень тождественности дистрибуции может указывать на семантическую несопоставимость слов, стопроцентная — на возможность их полной семантической тождественности, высокая степень тождественности дистрибуции свидетельствует о наличии в семантической структуре двух слов общих и дифференциальных семантических признаков. Поэтому вызывает, на наш взгляд, сомнение правомерность вывода о том, что в естественных языках возможность полной или частичной взаимозамены слов не вытекает непосредственно из факта тождества или сходства лексических значений в силу идиоматичности лексической сочетаемости. 
Слова сильный — проливной близки семантически, но различаются сочетаемостью. Согласно концепции Ю.Д.Апресяна, они должны рассматриваться как точные синонимы, и тот факт, что слово проливной не может заменить слово сильный в сочетании сильный снег, не свидетельствует о наличии в их семантике различий. Однако, как представляется, на сочетание *проливной снег система современного русского языка накладывает не только лексический, но и семантический запрет. Слово сильный отличается от слова проливной экстенсионалом (зоной приложения предиката): денотатом прилагательного проливной является только один класс предметов физического мира, имя которому дождь, тогда как денотаты прилагательного сильный, составляющие его экстенсионал, трудно перечислить, так как они задаются только его интенсионалом.
На обратнопропорциональную связь объема понятия и его содержания указывали Ф.И.Буслаев, Г.И.Челпанов. Семантическая структура слов, узких по объему понятия (денотату), включает дифференциальные признаки, отличающие слова "узкого" значения (проливной) от слов "широкого" значения (сильный). Сочетаемость слов "узкого" значения оказывается ограниченной. Это слова, по терминологии В.В.Виноградова, с фразеологически связанным значением. Применительно к функционированию единиц языка этот закон уточнил Е.Курилович и сформулировал как обратно пропорциональное соотношение между содержанием понятия, заключенного в слове, и широтой сочетаемости этого слова. Сочетаемость слова проливной не идиоматична, а обусловлена семантической структурой слова. Семантически закономерна поэтому замена слова проливной словом сильный и невозможна замена слова сильный словом проливной, то есть семантически закономерной является однонаправленная замена. 
В результате слова сильный — проливной противопоставлены по признаку "степень проявления качества" в единственно возможных для этих слов тождественных условиях, в сочетании со словом дождь. Они образуют привативную оппозицию, в которой слово сильный — немаркированный член, а слово проливной — маркированный, поэтому значение слова проливной может быть передано через значение слова сильный с добавлением дифференциальных сем: 'очень сильный — о дожде'. Следовательно, на уровне сигнификата эти слова различаются дифференциальными семантическими признаками. Кроме того, слово проливной стилистически маркировано: это слово разговорного стиля. Все вместе взятые компоненты его семантической структуры и предопределяют узкую сочетаемость этого слова с другими единицами системы. 
В паре карий — коричневый, на первый взгляд, отношения между словами аналогичные: слово карий сочетается только со словом глаза и не может заменить слова коричневый ни в одном сочетании. Отличие этой пары от первой в том, что слово коричневый не может заменить слова карий в единственно возможном для него сочетании. Слова коричневый — карий находятся в отношениях дополнительного распределения, а поскольку в языке нет условий, где эти слова были бы семантически противопоставлены, то слово карий можно признать вариантом слова коричневый. Приведенные примеры свидетельствуют о том, что сочетаемостные различия близких по значению слов служат обычно индикатором семантических различий. 
Семантический подход к определению синонимов основан на установлении степени семантической эквивалентности единиц безотносительно к их поведению в контексте. Вопрос о возможности и допустимости наличия в языке двух слов, различных по форме, но тождественных семантически и стилистически, ставился исследователями давно. Н.М.Карамзин, П.Калайдович, А.Галич отрицали наличие в языке пустых форм, недифференцированных средств выражения одной мысли, отрицали наличие синонимов, понимаемых как абсолютно тождественные единицы. Так, Н.М.Карамзин писал, что "в языке, обогащенном умными авторами, в языке выработанном не может быть синонимов: всегда имеют они между собою некоторое тонкое отличие, известное тем писателям, которые владеют духом языка...". И это различие, по определению П.Калайдовича, может касаться как понятий, заключенных в слове, так и места, "которое слова в речи занимают'': "В высоком слоге у нас употребляются славянские око, глаголю, секира (курсив мой. — Л.Ч.), а в разговоре, простом и умеренном слоге, — русские глаз, говорю, топор". 
Большое значение придавалось форме подачи синонимов в словаре. А.Галич подверг критике Словарь Академии Российской за то, что в нем одно слово объясняется другим, тогда как, по его мнению, "каждый термин должен быть определен так, чтобы его всегда и везде можно было отличить от других, имеющих с ним сходное понятие". 
Проблема выявления и определения синонимов, поднятая исследователями прошлого, несмотря на свою продолжительную историю, большой и постоянный интерес к ней со стороны филологов, до сих пор не нашла однозначного решения. 
Концепция современных лингвистов, заключающаяся в отрицании абсолютного тождества слов, привела к исследованию синонимов с позиции семантического тождества. Исследователи этого направления рассматривают синонимы как слова, семантически тождественные (а не близкие). А такими словами, по мнению этих исследователей, могут быть только слова с разной функционально-стилистической характеристикой: "слова, стилистически соотнесенные, характеризуются именно тем, что их лексическое значение совершенно тождественно, в этом смысле они подлинные синонимы". 
Такая трактовка синонимов обусловлена сведением значения слова к его денотату, объему понятия. У слов, стилистически соотнесенных (модель: очи — глаза — зенки), денотат действительно тождественен: в этих словах осмыслено и отражено в русском языке одно и то же явление, но осмыслено по-разному. Различие в осмыслении явления затрагивает сигнификат, содержание понятия и потому семантическую структуру слова в целом. Именно в содержании языкового понятия модальный (оценочный) элемент находит себе место.
Как точно замечает М.В.Панов, оценка далеко не всегда направлена на денотат, на само обозначаемое явление (кляча — 'плохая лошадь'). Она касается в первую очередь речевой ситуации. Тем не менее если отношение говорящего к явлению, ситуации, собеседнику выражено, то есть канал передачи такой информации. И канал этот не просто значение слова, а значение слова на фоне другого, имеющего тождественный денотат и невыраженную, нулевую его оценку. 
Значение любого слова системы определяется системой языка в целом. Но если речь идет о словах одного стиля, то влияние системы проявляется в первую очередь по отношению к денотату, объему понятия. Он тем уже, чем больше слов приходится в языке на данное семантическое пространство. Это не относится к языковым системам с неустоявшейся нормой, в которых количество дублетов может быть довольно большим. Сигнификат связан со структурой денотата. У слов, стилистически соотнесенных, система проявляет себя в структуре сигнификата. Поэтому разграничение слов на семантически и стилистически противопоставленные условно, так как стилистические (прагматические) противопоставления, затрагивающие семантику слов в целом, могут рассматриваться как частный случай семантической противопоставленности. Семантическая структура стилистически соотнесенных слов нетождественна, хотя, конечно, статус стилистических и собственно семантических элементов в структуре слова неодинаков. 
В концепции С.Г.Бережана признается, что синонимами, семантически эквивалентными единицами, являются не только различающиеся стилистически слова, но и разные значения многозначных слов. Синонимической микроструктурой поэтому для С.Г.Бережана является не ряд, а синонимический блок. При выделении синонимического блока С.Г.Бережан не разграничивает синонимы по прямому и переносному значению. А между тем такое разграничение отразило бы неравное положение единиц в структуре синонимического блока. Всякое переносное значение является вторичным, образным обозначением того, что уже осмыслено в прямых значениях слова. В нем содержится и прагматическая информация. Поэтому денотативно тождественными оказываются часто прямое значение одного слова и переносное другого.
Слова зеленый ('цвет') и неопытный ('не обладающий опытом') заключают в себе разные языковые понятия. По прямому значению они никак не могут быть сопоставлены, так как не обладают ни одним общим семантическим компонентом. Но слово зеленый в русском литературном языке может называть то же самое качество, что и слово неопытный, — неопытность: неопытный специалист — зеленый специалист. На фоне нейтрального средства обозначения этого качества — слова неопытный слово зеленый осознается как образное средство обозначения. Для того, чтобы значение слова осознавалось как образное (переносное), нужен двойной фон нейтральности: значение слова воспринимается как переносное на фоне прямого значения данного слова (зеленая крыша — зеленый специалист), и слово в переносном значении воспринимается как образное обозначение явления на фоне нейтрального средства обозначения (зеленый специалист — неопытный специалист). 
Образное средство обозначения позволяет говорящему, называя явление, выразить свое отношение к нему, сравнив его с другим. Отношение говорящего выражается в уподоблении называемого явления (качество "неопытность" в данном случае) иному качеству, понятие о котором заключено в образном средстве обозначения (слове зеленый). Такое отношение может не содержать в себе оценки (метафора). Значение слова неопытный и переносное значение слова зеленый денотативно тождественны. Переносное значение слова зеленый должно быть раскрыто в тех же компонентах, что и значение слова неопытный, а именно зеленый (переносное) — 'не имеющий опыта'. Различаются эти средства обозначения на уровне формы представления сигнификата. В одном из них выражено негативное отношение говорящего к денотату. Принадлежат эти единицы в указанных значениях разным стилям. 
Понимание исследователями синонимов как слов, семантически тождественных, но различающихся местом в системе стилей, и понимание синонимов как слов, тождественных лишь по каким-то своим значениям (семантическим вариантам, по С.Г.Бережану), перекрещивается, так как семантически тождественные значения разных слов могут различаться также местом в системе стилей языка. Поэтому прямое значение одного слова и синонимическое ему переносное значение другого слова также не могут рассматриваться как семантически эквивалентные, тождественные. 
Второе направление в трактовке синонимов в рамках семантического подхода связано с более широким пониманием синонимии. Круг явлений, подводимых под понятие “синоним”, многочисленные сторонники такой точки зрения не ограничивают словами, семантически тождественными. По их мнению, не только стилистические различия не мешают считать слова синонимами, но и семантические. Исследователи такого направления рассматривают синонимы с позиции и семантического тождества, и семантической близости. По определению А.П.Евгеньевой, "синонимом в полном смысле следует считать такое слово, которое определилось по отношению к своему эквиваленту (к другому слову с тождественным или предельно близким значением) и может быть противопоставлено ему по какой-либо линии: по тонкому оттенку в значении, по выражаемой экспрессии, по эмоциональной окраске, по стилистической принадлежности, по сочетаемости, а следовательно, занимает свое место в лексико-семантической системе литературного общенационального языка". 
Цель исследований данного направления — установить различия между синонимами. Если слова оказываются тождественными семантически, занимают одинаковое место в системе стилей языка, то различие между ними, как утверждает Т.Г.Винокур, может состоять в распределении их "по разным функциональным стилям". Различие такого рода между синонимами дает исследователю основание для вывода о том, что "помимо межстилевой синонимии (глаза — очи. — Л.Ч.) существует обширная область синонимии внутристилевой" (кумир — идол). 
Широкая интерпретация фактов обусловливает следующую их классификацию: словам, семантически и стилистически тождественным, абсолютным синонимам, противопоставляются слова, стилистически различающиеся, и слова, семантически различающиеся (стилистические синонимы). При таком взгляде на синонимы под понятие “синоним” подводятся явления разного порядка. Тем не менее этот взгляд не позволяет видеть проявление синонимических отношений в словах, обозначающих родовое и видовое понятия. 
Исследователи, выделяющие идеографические синонимы, не устанавливают пределов распространения идеографической синонимии, а слова, между которыми существуют родо-видовые или видо-видовые (например, река — ручей) различия, выводятся ими за пределы синонимов на том основании, что соотносятся они с разными, но близкими логическими понятиями, а синонимы — с одним логическим понятием. 
Понятие "оттенок значения", которое, по мнению исследователей, позволяет считать слова, включаемые в синонимический ряд, близкими по значению, не определено, а потому не может служить критерием отграничения слов типа безразличный — равнодушный от слов типа река — ручей. Тонкие оттенки, тонкие различия между словами, как указывали еще Н.М.Карамзин и А.И.Галич, и есть "самые существенные" их свойства, существенные различия. 
В языке каждая единица противопоставлена другой по какому-либо признаку. Все единицы языка находятся в отношениях необходимой обусловленности, формой выражения которой является противопоставленность ("оппозиция есть форма выражения необходимости"). Слова река — ручей, с этой точки зрения, оказываются чрезвычайно близкими друг другу, так как, обладая общими семантическими признаками "водоем", "естественность", "проточность", они различаются только одним признаком — "размер". 
Утверждение о том, что, "поскольку слова дуб и дерево обозначают видовое и родовое понятие, они не могут включаться в синонимический ряд", является не логическим выводом, которому должна предшествовать аргументация, а точкой отсчета. Это положение принимается как аксиома: слова, вмещающие родовое и видовое понятия, не синонимы. А между тем необходимо доказать, почему именно слова река — ручей или дуб — дерево не являются синонимами, почему родо-видовые отношения — особый вид семантических отношений. 
Предпринимаются попытки теоретического обоснования отграничения синонимических отношений от родо-видовых. За основание для их разграничения принимается характер "предикативных связей" между словами внутри синонимических и родо-видовых групп. По мнению М.Н.Захаровой, "в отличие от синонимов, где значение одного слова можно определить через значение другого слова, составляющие видовой ряд не могут входить во взаимоопределяющие связи". Этот вывод, однако, представляется верным только для членов родо-видовых пар. 
Как единицы языка (а не как объекты логического анализа) слова, находящиеся в родо-видовых отношениях, характеризуются тем, что слову (гиперониму), заключающему в себе родовое понятие, имеющее узкий сигнификат и широкий денотат, противопоставлены по определенным признакам слова видовые (гипонимы), понятия которых имеют широкий сигнификат и узкий денотат. В семантической структуре значения родового слова дифференциальный признак реализуется нулевой семой. В семантической структуре значения видового слова дифференциальный признак реализуется дифференциальной семой. Например: ребенок — 'человек в раннем возрасте, до отрочества'; мальчик — 'человек мужского пола в раннем возрасте, до отрочества' (ср. толкование этих слов в словаре С.И.Ожегова: мальчик — ребенок мужского пола, подросток; девочка — ребенок женского пола). Следовательно, дифференциальный признак в родо-видовых парах ребенок — мальчик, ребенок — девочка — "пол". Слово, заключающее в себе родовое понятие, в языке внутри данной родо-видовой группы оказывается немаркированной единицей, слово, заключающее в себе видовое понятие, — маркированной. Поэтому видовую единицу можно представить через родовую с добавлением дифференциального признака: мальчик = ребенок + "пол", а родовую единицу через видовую представить нельзя. Родовую единицу можно представить как совокупность видовых единиц, существующих в данном языке. Вместе с тем такие отношения в парах не являются специфическими для родо-видовых слов. И среди выделяемых в словарях синонимов есть слова, которые, по-видимому, находятся в отношениях, аналогичных рассмотренным, не пересечения, а включения, например: нести — тащить, страх — ужас, смелый — отважный, сторониться — избегать.
В толковом словаре С.И.Ожегова слова первых трех пар не находятся в отношениях взаимоопределения (хотя установить семантические отличия между ними по данным словаря трудно): нести — взяв в руки или погрузив на себя, перемещать, доставлять куда-либо, тащить — нести, двигать волоком; страх — очень сильный испуг, сильная боязнь; ужас — чувство сильного страха, доходящее до подавленности, оцепенения; смелый — не знающий страха, решительный; отважный — смелый, храбрый. Слова последней пары действительно находятся в отношениях взаимоопределения: избегать — сторониться, уклоняться; сторониться — избегать, не желать встречаться.
Как представляется, факты передачи значения слов в толковых словарях не всегда свидетельствуют о том, что слова, находящиеся в отношениях взаимоопределения, тождественны семантически. Вывод о семантической тождественности слов (а передача значения одного слова через значение другого и наоборот представляется возможной только в этом случае), равно как и о констатации их семантической нетождественности, может быть только результатом анализа данных словарей синонимов, письменных текстов, данных опроса носителей языка, анализа поведения таких слов в речи. Исследователь должен сам проверить, насколько в случае кругового толкования значений слов в словаре отношения взаимоопределения между ними реальны. Так, кажется убедительной трактовка значения слов сторониться — избегать и смелый — отважный в двухтомном словаре синонимов: сторониться — держаться в стороне от кого-то, уклоняться от общения; избегать — более активное стремление уклоняться от общения; смелый — не поддающийся чувству страха, умеющий преодолеть его; отважный — очень смелый, готовый к поступкам, требующим бесстрашия. Убеждают и контексты, приведенные для иллюстрации семантической нетождественности слов: Щаденко мало якшался со старыми преподавателями, — можно было думать, что он намеренно сторонится и избегает их. (Голубов. Когда крепости не сдаются).
Слова сторониться — избегать нельзя представить как находящиеся в отношениях взаимоопределения. Только значение слова избегать можно передать через значение слова сторониться, но не наоборот. Модель соотношения слов во всех приведенных парах, построенная на фактах передачи их значения в словарях, следующая: тащить = нести + "усилие", нести  тащить; отвага = смелость + "степень”, смелость  отвага; ужас = страх + "степень", страх  ужас; избегать = сторониться + "активность действия", сторониться  избегать.Таким образом, далеко не во всех случаях значение одного синонима может быть передано через значение другого. Невозможность взаимоопределения слов вытекает из структуры образуемой словами языка оппозиции. 
Если среди синонимов есть слова, которые не находятся в отношениях взаимоопределения, и отсутствие отношений взаимоопределения не является спецификой слов, находящихся в родо-видовых отношениях, то выдвинутый критерий не может быть принят в качестве основания для разграничения синонимов и слов, находящихся в родо-видовых и видо-видовых отношениях. 
Представляется перспективным подход Д.Н.Шмелева к выделению синонимов в особый тип семантически противопоставленных слов, разработанный на базе предложенного Ф. де Соссюром широкого понимания парадигматических отношений. В основу выделения парадигм Ф. де Соссюр положил общность формальных, формально-семантических и семантических элементов слова. Парадигмы семантические выделяются им на основе "сходства означаемых". Парадигматическую организацию лексико-семантического уровня языка Д.Н.Шмелев иллюстрирует словами гора — холм, река — ручей, бор — лес, которые находятся с логической точки зрения в родо-видовых отношениях. Считая, что каждое слово является членом определенной парадигмы, Д.Н.Шмелев разрабатывает типологию лексико-семантических парадигм. Он пишет: "Наряду с парадигмами, в которых слова противопоставлены по каким-то предметно-смысловым признакам, выделяются стилистические парадигмы". Парадигму синонимов Д.Н.Шмелев выделяет на том основании, что синонимы противопоставлены по таким признакам, "которые оказываются несущественными в определенных условиях". 
Понятие нейтрализации, одно из центральных понятий лингвистики, положено в основу выделения синонимов. Вместе с тем если "определенные условия", в которых противопоставленность единиц лексико-семантического уровня снимается, не обобщены, понятие нейтрализации лишается смысла. 
Определяя одно из условий создания функциональной эквивалентности слов в результате нейтрализации семантических различий и считая его основным, Э.В.Кузнецова отмечает, что возможно оно при наличии "в контексте позиций (слов. — Л.Ч.), содержательно связанных с теми дифференциальными семантическими признаками, которые различают основные значения соответствующих слов". 
В паре брать — вынимать, которую анализирует Э.В.Кузнецова, глагол вынимать — маркированный член оппозиции. Значение его 'брать откуда-либо'. В контексте: Она брала (вынимала) из шкафа посуду — эти слова выступают как функционально эквивалентные, так как компонент синтагмы (из шкафа) связан с дифференциальной семой синонимической пары. По замечанию Э.В.Кузнецовой, значение глаголов в этом контексте остается различным. Однако когда происходит нейтрализация слов, то в результате развертывания дифференциального признака в синтагме или присутствия в контексте семантически связанного с ним слова, происходит ситуативное совпадение сигнификатов, заключенных в этих словах (сравнить: взять/вынуть из шкафа). Объем расчлененного понятия, передаваемого синтагмой взять из, равен объему нерасчлененного понятия, передаваемого словом вынуть. Беспризнаковая единица, немаркированный член оппозиции, становится в этих условиях функционально тождественной маркированной единице. В тождественных условиях контекста, например: Он взял лист бумаги / Он вынул лист бумаги — дифференциальный семантический признак актуализуется.
Анализ контекстов употребления слов покой  спокойствие подтверждает, как представляется, правильность приписанного им выше толкования: спокойствие  'уравновешенное состояние человека', покой  'уравновешенное состояние окружающего'. Слово спокойствие в качестве функционального эквивалента слову покой, которому оно противопоставлено по признаку "внутренний/внешний", выступает только в тех контекстах, где есть слова, обозначающие окружающую человека обстановку. Например: После бури атмосфера пришла в равновесие, во всей природе воцарилось спокойствие (Вл.Арсеньев. Дерсу Узала); В городе с того самого дня царило полное спокойствие (Л.Андреев. Губернатор). 
Слово покой выступает в качестве функционального эквивалента слову спокойствие, если в контексте выражен носитель состояния. Например: В нем мрачный дух не знал покоя (А.Пушкин. Полтава); Новая мысль убивала покой его (Ф.Достоевский. Хозяйка). Поэтому в этих контекстах слова спокойствие  покой взаимозаменяемы. Контексты делают несущественным тот признак, который релевантен для семантики слов в системе языка. Для сравнения можно привести контекст, где нельзя слово покой заменить словом спокойствие, так как в этих тождественных условиях слова противопоставлены. Замена одного слова другим изменит смысл целого, поскольку слово спокойствие указывает на присутствие субъекта. Например: Только поднимавшееся солнце да голоса распевавших птиц нарушали картину общего торжественного покоя (Д.МаминСибиряк. Горное гнездо). 
Семантические различия слов спокойствие — покой реализуются в их разной, семантически мотивированной сочетаемости: наслаждаться (чем-то внешним по отношению к субъекту) покоем, но не спокойствием; охранять (что-то внешнее по отношению к субъекту) покой, но не спокойствие; лицо выражает (нечто внутреннее) спокойствие, но не покой. 
Cловарное толкование* слов мир-1 (мiръ) и среда по сопоставимым в их семантической структуре значениям (ЛСВ) выглядит следующим образом: среда — ‘социально-бытовая обстановка, в которой протекает жизнь человека, его окружение’, ‘совокупность людей, связанных общностью социально-бытовых условий существования, общностью профессии, занятий’; мир — ’какая-л сфера жизни’, ‘какая-л отдельная сфера воспринимаемой действительности’, ‘совокупность каких-л явлений, предметов, окружающих человека’, ‘какая-л область, круг явлений психической жизни (чувств, переживаний, представлений)’, ‘какая-л область, сфера деятельности людей’. 
Лексикографическое представление этих имен дает возможность без труда очертить зону их семантического пересечения. Семантическая нетривиальность этой зоны (‘сфера жизни’ и ‘сфера деятельности’) позволяет считать имена мир и среда идеографическими синонимами. Важно выявить контекстную экспликацию как семантической общности этих имен, так и их семантического различия. В каких же контекстах они взаимозаменимы и что обусловливает их взаимозамену?
Рассмотрим контекст: Это был чуждый ему мир (среда). Взаимозамена имен мир, среда возможна, поскольку в контексте есть прилагательное чуждый, семантически связанное с именем мир. Значение этого прилагательного — ’несходный с кем-л по духу, взглядам, интересам’ относит его к сфере человеческого духа, взглядов, интересов, что составляет семантическую специфику имени мир. Если в контексте есть слово, семантически связанное с дифференциальной семой оппозиции, то это условие взаимозамены синонимов, поскольку развернутый в контексте различитель семантически их уравнивает. В анализируемом контексте представлен не только общий паре смысл: ‘окружение человека’ (социально-бытовая обстановка, в которой протекает его жизнь), но и отношение человека к этому окружению.
И в контексте отрезанный от привычной среды (НГ 27.05.97) есть условия для замены имени среда именем мир, поскольку прилагательное привычный, как и прилагательное чуждый, также связано с психической жизнью человека и выражает его определенное состояние и отношение. Если главное в имени среда — это обозначение условий существования человека, то главное в имени мир — обозначение психического взаимодействия человека со средой, окружением. Сема ‘интерес’ представляется линией семантической демаркации рассматриваемых единиц.
Когда мы говорим о привычной среде обитания человека, то в первую очередь имеем в виду других людей, окружающих его на ближних и дальних социальных и пространственных дистанциях: родители, дети, родственники, друзья, соседи, коллеги, попутчики и т. д. Когда же мы говорим о мире человека, то в первую очередь имеем в виду его самого, круг его интересов, переживаний и всех, кто в этот круг допущен. В мир человека входят не только люди ближайшего социального круга (а может быть, и не столько люди), но и вещи, предметы. Можно сказать, что и именем среда охватываются не только люди, но и предметы. Это так. Но в мире человека существуют только такие предметы, к которым у него есть отношение: приятие их (любимые предметы) или неприятие: И поэтому трагедия миропорядка, по Рейну, чаще есть трагедия ухода и обветшания вещей, с которыми уходит, кончается мир. И наоборот: извлекая вещь из небытия — старого чердака или собственной памяти, — мы, пусть иллюзорно, воскрешаем и мир, в котором она жила: атлантиду наименований, словарь утонувшей эпохи (Ex libris НГ 03.07.97).  
Дифференциальный семантический признак синонимов разводит их по разным контекстам, где они не находятся в отношениях субституции. Например: (1) воздушная среда, географическая среда — античный мир, строители прекрасного мира; Болезненное вхождение в мир “Колымских рассказов” требует от читателя немалых усилий (НГ 27.05.97). В приведенных контекстах (1) имя среда актуализует значение ‘условия, окружающая обстановка’, а имя мир — значение ‘целостность некоторого фрагмента действительности’. Ср.: Искусство сегодня невозможно без учета городской визуальной среды и ее давления на психику зрителя (НГ 04.07.97), где сочетание городская среда имеет смысл ‘архитектурное пространство’, и Современное искусство взаимодействует с агрессивным миром рекламы (НГ 04.07.97), где сочетание мир рекламы вводит смысл ‘сфера деятельности’, поскольку мир рекламы — это, прежде всего, интересы ее создателей и особенности профессии, а также смысл ‘замкнутость сферы деятельности, ее непроницаемость’. Высказывания У них свой мир, а у меня свой и Они в свой мир никого не пускают (из разговора о группе ученых) относятся к разным мирам разных людей одной среды. Так что в одной среде множество разных миров с возможными точками их пересечения. 
Есть контексты пересечения, но и в них семантический различитель актуализуется: (2) подводный мир — подводная среда, мир ученых — среда ученых, научный мир — научная среда, театральный мир — театральная среда; Говоря о лагерном опыте как о сугубо отрицательном, Шаламов тем не менее не морализировал по его поводу, а искал литературные эквиваленты этого опыта... погружая читателя в нечеловеческую среду лагеря. На дне этого мира убеждения не имеют никакой силы (“Ex libris” НГ 03.07.97).
Если имя среда и в этих контекстах реализует свое значение ‘внешние условия, окружение человека’, то именем мир обозначается такая неразрывность этих условий с духовной ориентацией личности и ее душевным состоянием, которая определяет целостность “Я” и окружения. Система ценностей личности (группы), ее интересов и внутренних ориентиров, сплачивающая личность с ее окружением, оказывается решающим фактором в выборе имени мир для обозначения так понимаемого говорящим фрагмента действительности.
Через сочетание подводная среда в текст вводится информация об условиях, в которых оказался человек (или которые он себе представляет). Сочетание подводный мир вводит информацию об обитателях водной среды. И среда,  и ее обитатели представляются в слове мир как некий целостный фрагмент действительности, как совокупность всех форм проявления жизни в тех условиях, которые человек наблюдает в физическом мире или в воображаемом.
Анализ имен мир и среда мы начали с рассмотрения контекстов, где они находятся в отношениях свободного варьирования. Приведем еще примеры: (3) ценности их мира (среды); отвращение к той среде (миру), где он жил до сих пор; среда (мир), в которой он был воспитан. Как уже было сказано, условием нейтрализации семантических различий является наличие в контексте слова, содержательно связанного с дифференциальным признаком членов синонимической оппозиции. Иногда взаимозамене мешает более широкий контекст, больший, чем одно высказывание. Так, вполне допустимая замена в контексте У него был свой мир (среда) становится невозможной при его расширении: У него был свой мир, и он любил бывать один (ср.: *У него была своя среда, и он любил бывать один при вполне нормальном: У него была своя среда, но он любил бывать один). 
Разные типы рассмотренных контекстов по-разному проявляют семантическую специфику синонимов мир и среда: контексты (1) эксплицируют семантическую нетождественность имен, так как невозможна их взаимозамена; контексты (2) являются условиями семантического противопоставления синонимов (сильной позицией), так как контексты тождественны; контексты (3) являются условиями нейтрализации семантических различий, их снятия для оппозиции в силу присутствия их в позиции. “Сильный” контекст, содержательно связанный с синонимической оппозицией, является слабой позицией, позицией семантической тождественности семантически нетождественных единиц — идеографических синонимов.
Таким образом, близкие по значению (различающиеся одним признаком — ближайшие семантические соседи) слова: а) противопоставлены семантически в тождественных условиях; б) проявляют свою семантическую самостоятельность в разной сочетаемости, где замена одного слова другим невозможна в силу наличия семантического согласования между словом и его окружением; в) оказываются функционально эквивалентными в сочетании с теми словами, которые синтагматически раскрывают дифференциальные признаки значения противопоставленных в языке слов.
Проведенный анализ точек зрения показывает, что исследователи в работах, посвященных анализу семантически противопоставленных слов в языке, практически не ставят вопроса о том, почему одни противопоставленные единицы языка нейтрализуются (и это синонимы), а другие нет и каковы условия нейтрализации. Между тем при парадигматическом подходе к анализу лексики этот вопрос представляется центральным. Именно анализ синтагматического развертывания дифференциальных семантических признаков, связь синтагматических характеристик имени с характером образуемых им оппозиций представляются особенно перспективными даже для нынешнего постструктуралистского состояния научной мысли, так как во множестве частных случаев такого развертывания можно будет увидеть то общее, что позволит выявить типы семантических позиций реализации значений противопоставленных в системе слов. 
 Особое место в теории синонимов принадлежит концепции Ю.Д.Апресяна. Развитие этой концепции прошло, как представляется, два этапа. Первый этап. Синонимы в модели “Смысл — Текст” рассматривались как средство перефразирования, трансформации высказываний без изменения смысла. С этой точки зрения предложения Он пошел к зубному врачу и Он пошел к дантисту тождественны. Они семантически тождественны. Особую роль в этой модели сыграла, как известно, разработка специального метаязыка, семантического языка, на котором должно быть записано толкование слова (его лексико-семантических вариантов). Синонимами в узком смысле слова было предложено считать слова, имеющие 1) полностью совпадающее толкование, 2) тождество валентных структур, 3) принадлежность к одной части речи. Итогом этого этапа может считаться вывод о том, что точных, абсолютных синонимов в языках не так уж мало.
Тождество валентных структур слов и принадлежность их к одной части речи обнаруживается в последовательном анализе контекстов употребления слов, а также их словарного представления. Это верифицируемые параметры описания. Что же касается перевода толкований на специальный семантический язык, то как бы искусно этот перевод ни был осуществлен, он остается субъективным способом интерпретации смысла слова. Так, достаточно ввести в содержание слова прагматический компонент (а в прагмемах он семантичен), как разрушается тождество толкования-перевода. С прагматической точки зрения смыслы приведенных выше высказываний с именами дантист и зубной врач нетождественны.
Большая трудность возникает с семантической интерпретацией абстрактных имен, заключающих в себе неясные и неотчетливые идеи. Рациональному анализу имена-интуиции (по Ю.Д.Апресяну, антропоцентрические имена) доступны лишь отчасти. И эта мера определяет границы приложимости к ним такого инструмента, как компонентный анализ. Вещные коннотации абстрактных имен, обусловливающие их сочетаемость, делают эту сочетаемость прагматически мотивированной. Возможность сочетания корни конфликта и невозможность сочетания *корни удачи в русском языке объясняется тем, что ситуация под именем конфликт мыслится как имеющая начало и конец, как зарождающаяся и развивающаяся, подобно растению. Ситуация удачи мыслится как нечто неожиданное, возникшее, но не выросшее.
Сочетание водоворот событий объясняется тем, что мифологема событие представляется русскому языковому сознанию как водная стихия, во власти которой находится человек и в условиях которой он не способен на самостоятельные действия. Сочетание *водоворот обстоятельств невозможно, так как оно противоречит представлению русскоязычного сознания о форме (модусах) существования такой “субстанции”, как обстоятельства: человек может находиться во власти обстоятельств, быть их жертвой, но “все происходит на суше”. Семантически близкие слова оказываются прагматически достаточно далекими, что и мешает видеть в них абсолютные синонимы. Если, например, сочетание расхлебывать скандал (МК 25.05.95) можно признать допустимым, поскольку имя скандал оценочное (оно имплицирует негативное отношение говорящего к ситуации и/или ее участникам) и как таковое прагматически согласуется с экспрессивно окрашенным глаголом сниженного стиля расхлебывать, то сочетание этого глагола с именем конфликт (*расхлебывать конфликт) вряд ли возможно по причине отсутствия их прагматической согласованности. 
Устранить прагматические компоненты из содержания абстрактных имен при моделировании их парадигматических (синонимических) отношений, наверное, возможно, только вряд ли такое описание может претендовать на объективность и интегральность.
Второй этап развития концепции синонимов Ю.Д.Апресяна привел к созданию интегрального объяснительного толкового словаря синонимов русского языка. Объект словаря — антропоцентрическая лексика русского языка, то есть та, которая “объединена общей идеей человека”. Если говорить о субстантивах, то антропоцентрическая лексика представлена в словаре такими именами, как, например, взгляд, воображение, голод, добро, душа, запах, зрение, лень, мысль, работа, смерть, ум. Как видим, все они абстрактные, понимаемые, за ними стоят фрагменты невидимого мира.
Цель, которую поставил перед собой коллектив авторов во главе с Ю.Д.Апресяном и которая отражена отчасти в самом названии, — дать “детальное лингвистическое портретирование синонимов” и раскрытие языковой (“наивной”) картины мира, как сказано в предисловии. Обращает на себя внимание отсутствие в структуре словарной статьи специальной метки для “точных синонимов” при наличии меток для “точных конверсивов” и “точных антонимов”, что отражает, как кажется, объективное положение дел — отсутствие в языке с выработанными нормами “точных синонимов”.
В словаре выделяются просто синонимы, а также аналоги, определяемые как “слова той же части речи, что и доминанта, значения которых существенно пересекаются с общим значением данного ряда синонимов, хотя и не достигают той степени близости к нему, которая конституирует собственно синонимию”. Слова “существенно” и “степень близости”, употребленные в определении термина “аналоги”, делают в большой степени “антропоцентричными” и сами принципы классификации объекта, что ни в коей мере не может расцениваться как недостаток его описания, поскольку, как сказано в эпиграфе к настоящей главе, “в языках не хватает слов, достаточно точно выражающих различие между близкими друг к другу понятиями”. Так что есть вполне объективные причины и “давности” теории синонимов, и ее разветвленности (“многоголосицы”), и непримиримости точек зрения. 
Критерий нейтрализации синонимов считается в рассматриваемом словаре необязательным. Между тем именно этот критерий позволяет, на наш взгляд, отделять синонимические отношения от всех других видов парадигматических отношений. Как мы уже говорили, в основу разграничения полисемии и омонимии Ю.Д.Апресян положил идею “тривиальности/нетривиальности” общей части значений. Эта идея представляется плодотворной и для интерпретации особенностей синонимических отношений, тем более что синонимия считается зеркальным отражением полисемии. Нетривиальность общей семантической части значений синонимов, ее неповторяемость в других лексико-семантических вариантах слов являются особенностью синонимической оппозиции и определяют такой феномен, как нейтрализация.
Между структурой образуемой словами семантической оппозиции и возможностью нейтрализации их семантических различий есть определенная связь. В уже рассмотренных парах слов (нести — тащить "усилие'', страх — ужас "степень", сторониться — избегать "преднамеренность", смелый — отважный "степень'', безразличие — равнодушие "постоянство", брать — вынимать “источник", покой — спокойствие "внешний/внутренний") есть нечто общее. Это общее заключается в том, что в каждой паре совокупность признаков, присущих значению обоих членов оппозиции (интегральных признаков), оказывается уникальной, не повторяющейся ни в какой другой паре слов (данной грамматической категории), а дифференциальный семантический признак таковым не является. Он повторяется в других парах семантически противопоставленных единиц. Его можно назвать универсальным.
Это замечание подтверждается и другими парами противопоставленных слов, например: известный — 'тот, кого знают и признают'; популярный — 'тот, кого знают и признают широкие круги'; копить — 'сберегать что-либо', накапливать — 'постепенно сберегать что-либо'; козни — 'скрываемые мысли, направленные на достижение неблаговидной цели', интриги — 'скрываемые действия, направленные на достижение неблаговидной цели'; канун — 'короткий отрезок времени, предшествующий событию', преддверие — 'продолжительный отрезок времени, предшествующий событию'. При такой структуре отношений нейтрализация различителя в слабых позициях не ведет к утрате парой семантической индивидуальности: общие для пары слов признаки в совокупности в других словах не повторяются.
Иные отношения в словах родо-видовых типа дерево — береза, тополь, дуб, ель, сосна, пихта, кедр и т. д. Общий для каждой пары слов признак (дерево — береза, дерево — ель и т.д.) "вид дерева" повторяется во всех возможных парах, он универсален для слов данной группы, а дифференциальный признак, на основе которого слово, обозначающее вид дерева, существует, он уникален, то есть встречается только в этой паре. Поэтому индивидуальность каждой единицы в такой родо-видовой группе создается дифференциальным семантическим признаком, и если этот признак утратится, то каждая единица перестанет различаться с другими единицами группы.
Существует определенная тенденция видеть нейтрализацию родо-видовых различий в контексте В корзине лежали яблоки. Плоды были сочные и вкусные. Однако в данных случаях говорить о нейтрализации семантического противопоставления гипонима и гиперонима нельзя. Объем понятия у родового слова широкий, а сигнификат узкий. Словом плоды в приведенном контексте называется то, что входит в объем его понятия, то есть яблоки. Денотат и сигнификат понятия, заключенного в слове плоды, в этом случае не изменяется. Изменяется функция гиперонима. Он в этом контексте становится аналогом местоимения-анафоры. Эта функция характерна для всех гиперонимов, участвующих в повторной номинации. Антецедентом анафорического гиперонима является в данном контексте имя яблоки.
Различия между словами, находящимися в видо-видовых отношениях в группе родо-видовых слов, нейтрализуются, если характер образуемой ими оппозиции такой же, как у синонимов, — совокупность признаков, общих членам пары, уникальна, дифференциальный признак универсален. В терминах Н.С.Трубецкого эта оппозиция может быть определена как одномерная пропорциональная. Члены одномерной пропорциональной (нейтрализуемой) лексико-семантической оппозиции могут быть названы синонимами независимо от того, в каких отношениях с логической точки зрения они находятся. 
Согласно теории синонимов, изложенной в предисловии к словарям синонимов, синонимы обозначают одно понятие, а слова видо-видовые — понятия разные, но смежные. Между тем слова канат — трос, которые заключают в себе разные, но смежные понятия и находятся в видо-видовых отношениях, даются в двухтомном словаре синонимов как синонимы. Значения этих слов передаются так: канат — толстая прочная веревка из какого-либо волокна, трос — прочный канат, сделанный обычно из проволоки. Значения этих слов можно представить в одних и тех же компонентах: веревка — 'продольное плетение из нитей; бечевка — 'тонкое продольное плетение из нитей'; канат — 'прочное продольное плетение из нитей'; трос — 'прочное продольное плетение из металлических нитей'. В группе этих слов только последние два имеют уникальный набор общих признаков, и именно они даны в словаре как синонимы. Эти слова образуют одномерную пропорциональную оппозицию. Семантические различия между этими словами могут сниматься. Совокупность признаков, общих членам оппозиции, уникальна, не повторяется ни в каких других оппозициях, а дифференциальный признак универсален. Слова, находящиеся в таких отношениях, и являются синонимами. 
Все предлагаемые исследователями критерии выделения идеографических синонимов обусловлены спецификой структуры образуемой ими в языке оппозиции. Слова-синонимы семантически самостоятельны, так как противопоставлены друг другу в тождественных условиях; семантически близки друг другу, так как взаимозаменяемы, но не во всех контекстах, а только в тех, где есть слова, семантически связанные с дифференциальным признаком оппозиции, а это и есть условия нейтрализации семантического различителя; нейтрализуются же в языке такие единицы, совокупность общих признаков которых уникальна (нетривиальна), а дифференциальный признак релевантен не только для одной оппозиции, он повторяется. 
Представляется возможным изменить критерий выделения синонимов на основе понятия нейтрализации. Нейтрализующиеся лексические единицы являются синонимами независимо от того, в каких отношениях с логической точки зрения они находятся. Нейтрализуются же члены одномерной пропорциональной лексико-семантической оппозиции. 
Предложенные уточнения существующего структурного подхода к моделированию синонимических отношений лексических единиц показывают, что этот подход возможен в той степени, в какой к имени приложим такой инструмент описания, как компонентный анализ. По отношению к абстрактным именам-интуициям, заключающим в себе сложное неодномерное содержание, применение только компонентного анализа неизбежно приводит к субъективизму и представляет существующие между словами семантические отношения упрощенно. В паре слов мир-среда при их структурном описании как семантической оппозиции остаются за пределами рассмотрения такие, например, существенные смыслы содержания имени мир, как его ‘движение’ и ‘движение личности в нем’, выявляемые в следующих контекстах: Мир является нам как ряд изменений в нас самих (В.Харциев), Мир — это поток без конца и начала, в котором мы плывем и которого мы часть (И.Шатуновский). Л.Витгенштейн, как известно, связывал мир с языком: Границы моего языка означают границы моего мира. Мир не только как граница не только духовной свободы, но и физических возможностей человека предстает в понимании А.Бергсона. Элементы содержания, выносимые за скобки при строго структурном разбиении его на семантические множители, “значимости”, системно релевантные признаки, оказываются актуальными при рассмотрении сложных абстрактных слов как концептов. Этот подход тоже требует выделения структур как способа моделирования семантики слова, но он охватывает содержание слова в полном объеме, не исключая, а предполагая сферу иррациональных знаний человека о выделенных коллективным языковым сознанием реалиях материальной и идеальной субстанций. 
“Новый объяснительный словарь синонимов русского языка”, предложивший комплексное описание синонимов, отражает более точно семантические отношения сложных антропоцентрических понятий, чем “точные” структурные методы, способные охватить имя только в каком-то одном аспекте. Это не означает, что структурные методы себя исчерпали. Это означает только, что анализ сложных по содержанию единиц языка должен проводиться разными методами, позволяющими рассмотреть их с разных сторон, в разных аспектах. Однако интегральный подход к описанию единиц такого типа заведомо исключает их рассмотрение с позиций семантического и прагматического тождества, но предполагает установление эквивалентности отдельных элементов содержания, проявляющейся в определенных условиях контекста. 
Как бы последовательно ни применялся компонентный анализ к абстрактному имени, всегда обнаружится семантический “остаток” — такой аспект его содержания, который невозможно представить логически непротиворечиво. Основой объективного описания парадигматики абстрактного имени как единицы, совмещающей в себе логическое и сублогическое содержание, становится его синтагматика в полном объеме: свободная и несвободная узуальная сочетаемость, отражающая как семантические, так и прагматические особенности имени, обусловленные его ассоциативным и аксиологическим потенциалом, а инструментом такого описания служит концептуальный анализ. 

Глава 3
АБСТРАКТНОЕ ИМЯ КАК ОБЪЕКТ 
КОНЦЕПТУАЛЬНОГО АНАЛИЗА
Мифологема есть самый что ни на есть подлинный язык психических процессов, и никакая рассудочная формулировка даже и приблизительно не в состоянии достичь полноты и выразительной силы мифического образа.
К.Г. Юнг
§ 1. Концепт и его структура
Главная особенность абстрактного имени, заключающего в себе невидимый, умопостигаемый, интеллигибельный мир, состоит, как уже отмечалось, в том, что инвариантное, общее для всех носителей русского языка содержание значительно меньше его вариативной части, производной от опыта личности. В лексикографической практике эта особенность проявляется в разнообразии дефиниций. В дискурсе — в самом факте их существования.
Как писал Р.Якобсон, “семантический анализ языка может многое почерпнуть из исследований метаязыковых сообщений, которым до последнего времени* практически не уделялось внимания”. Во второй главе первой части был предложен анализ связи такой синтаксической формы представления абстрактного имени, как “уравновешивающая пропозиция” (Р.Якобсон) или в “интерпретирующих речевых актах” (И.М.Кобозева, Н.И.Лауфер), с его глубинными семантическими особенностями, а также с отношением к АИ рациональной (логической) сферы сознания. “Уравновешивающие пропозиции” возникают в результате реакции говорящих на свой собственный язык и являются формой выражения “метаязыковых операций” (Р.Якобсон). “Такие пропозиции применяются всякий раз, когда возникает сомнение в том, что оба собеседника используют один и тот же языковой код”.
Абстрактное имя, будучи понимаемым и интерпретируемым, оказывается неиссякаемым источником таких сомнений как в обыденном сознании, так и в научном. Метатекстовые определения, вводящие абстрактное имя в текст, свидетельствуют, во-первых, о том, что говорящий исходит из пресуппозиции нетождественности своего видения данной абстрактной сущности семантическому инварианту, а  во-вторых, — о рациональной ориентированности сознания. Но рациональный подход к абстрактному имени, явленный в словарных и текстовых дефинициях, не может опираться на эмпирическое знание, проверяемое логическим соотнесением выявленных семантических показателей с объективно существующими свойствами вещей. Он опирается на интуицию носителей языка.
В данной главе нас интересуют те содержательные фрагменты абстрактного имени, о которых знает интуиция и которые она выводит на поверхность сознания через языковое знание, то есть через сочетаемость имени.
Имена, вызванные к жизни потребностями разума, оказываются знаками интуитивного знания. Говорящий владеет этими знаками бессознательно, в силу своей причастности к определенному языковому коллективу. Для него значение слова не что иное, как его употребление. Однако когнитивный подход к языку предопределен направленностью сознания (его интенциональностью) на те фрагменты действительности, которые стоят за именами и специфика которых обусловливает функционирование имен.
В основе отношения носителя языка к абстрактному имени лежат те представления о стоящей за ним абстрактной сущности, которые сложились в данной культуре и переданы традицией, в частности и через язык. Поэтому дискурсивное мышление отступает в этом случае перед мышлением недискурсивным — образным, чувственным. Ко всем без исключения абстрактным субстантивам применимо рассуждение Аврелия Августина о времени: "Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время: если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю". 
Êàê îòìå÷àåò Þ.Í.Êàðàóëîâ, “àáñîëþòíî âñå èññëåäîâàòü íåëüçÿ, è â íàøå âðåìÿ... çà÷àñòóþ áîëåå íóæíûì è âàæíûì áûâàåò îòâåò íà âîïðîñ "äëÿ ÷åãî ýòî? "”. Êîíöåïòóàëüíûé àíàëèç ñòàâèò âîïðîñ ïî-èíîìó: “Êàêîâî ïðåäñòàâëåíèå íîñèòåëåé ÿçûêà î ñòîÿùåì çà àáñòðàêòíûì èìåíåì èäåàëüíîì îáúåêòå (àðòåôàêòå)?” Â ëþáîé êàòåãîðèè, ïèñàë À.Ô.Ëîñåâ, ìîæíî âèäåòü “òîëüêî òî, êàê îíà ïðèìåíÿåòñÿ äëÿ îáûäåííîé èëè íàó÷íîé ïðàêòèêè ìûñëè, è áîëüøå íè÷åãî. È ìîæíî çàäàâàòüñÿ âîïðîñîì î ñàìîé ýòîé êàòåãîðèè, âíèêàÿ â åå ñìûñë è àíàëèçèðóÿ òó åå ñîáñòâåííóþ æèçíü, êîòîðàÿ íå âèäíà ïðè óòèëèòàðíûõ ïîäõîäàõ”. Ïðåäñòàâëÿåòñÿ, ÷òî êîíöåïòóàëüíûé àíàëèç êàê ìåíåå óòèëèòàðíûé ïîçâîëÿåò îñóùåñòâèòüñÿ áîëåå ôèëîëîãè÷åñêîìó ïîäõîäó ê àíàëèçó àáñòðàêòíûõ èìåí-èíòóèöèé, òàê êàê ïðåñëåäóåò ãåðìåíåâòè÷åñêóþ öåëü: ïîçíàíèå è ïîíèìàíèå ñòîÿùåãî çà àáñòðàêòíûì èìåíåì ôðàãìåíòà èäåàëüíîé äåéñòâèòåëüíîñòè è â êîíå÷íîì ñ÷åòå — ñàìîãî ÿçûêîâîãî ñîçíàíèÿ*.
“Языковое знание”, как было показано в соответствующей главе,  раскрывает те представления о времени, судьбе, совести, власти, свободе, мысли и подобном, которые сложились в культуре и отражены в языке в первую очередь через несвободную сочетаемость имен время, судьба, совесть, власть, свобода, мысль. Частеречная принадлежность этих слов, как мы уже говорили, свидетельствует, что явления, стоящие за ними, имеют характер субстанции, то есть того, что существует в себе и благодаря себе как носитель свойства, признака, состояния, действия.
Рассуждая о различиях существительного и прилагательного, А.М.Пешковский писал, что "в слове снег выражена определенная сумма признаков, из которых ни один не назван". Но семантические признаки слова снег отражают чувственно постигаемые (верифицируемые) свойства предмета видимого мира, тогда как за собственно абстрактными субстантивами стоит мир метафизический, а за всеми абстрактными именами — мир невидимый. А поскольку явления этого мира постигаются интуицией и интеллектом, постольку "сумма признаков", составляющих содержание абстрактного имени, в каждом случае уникальна. При этом сами признаки не являются компонентами привычного для науки абстрактного метаязыка, подводящими вид под род. В подобных случаях традиционный метод "препарирования" семантики слова — компонентный анализ, инструмент ratio — уступает место концептуальному анализу, формализующему то, что знает интуиция, что существует в коллективном бессознательном и выражается языком в действии (речью). Как писал П.Валери, "речь заставит мол тянуться, гору — возноситься и статую — выситься". Именно так и происходит в действительном функционировании языка: Промелькнуло лето, протащилась скучная осень (А.Гончаров. Обыкновенная история).
Термин "концепт" в лингвистике старый и в то же время новый. Ещё недавно он воспринимался как абсолютно эквивалентный термину "понятие". В последние годы наметилось сущностное размежевание этих терминов на фоне их неисчезающей дублетности. Поиски за термином "концепт" зоны особой референции, отличной от других зон, приводят к закреплению за ним и совершенно особого содержания. Р.М.Фрумкина считает первой на этом пути А.Вежбицкую, определившую "концепт" как “объект из мира "Идеальное"”, имеющий имя и отражающий определенные культурно-обусловленные представления человека о мире "Действительность".
Представления культуры выражаются в первую очередь языком, воплотившим в себе опыт поколений. Как отмечает В.Н.Телия, “номинативная парадигма изучения связанного значения обусловлена непосредственным обращением к знанию свойств объекта, обозначаемого опорным наименованием”. Это русский язык знает, что обстоятельства складываются, события разворачиваются, а фактами располагают, что ссора и конфликт вспыхивают, а угроза нарастает и нависает. И то, что объяснялось узусом, составляет теперь материал, осмысление которого позволяет моделировать фрагменты картины мира, запечатлевшей его чувственное, образное восприятие совокупным носителем языка.
Концепт имени охватывает языковое преломление всех видов знания о явлении, стоящем за ним, — знание эмпирическое, знание по мнению, знание по доверию, знание по вере, то есть всё то, что "подведено под один знак и предопределяет бытие знака как известной когнитивной структуры", а также составляет объем и содержание языкового знания.
Основа понятия — логическая, рациональная и в том случае, если оно научное, и в том случае, если оно наивное. При этом содержание научного понятия расширяется за счёт включения тех свойств явления, которые открылись научному знанию. Содержание наивного понятия (языкового) более константно, чем содержание понятия научного, и может быть определено как сумма лингвистически релевантных признаков, способных дифференцировать имена и соответственно классы явлений, стоящих за именами.
Основа концепта — сублогическая. Содержание концепта включает в себя содержание наивного понятия, но не исчерпывается им, поскольку охватывает всё множество прагматических элементов имени, проявляющихся в его сочетаемости. А сочетаемость имени отражает и логические, рациональные связи его десигната (денотата) с другими, и алогичные, иррациональные, отражающие эмоционально-оценочное восприятие мира человеком.
Абстрактные имена, заключающие в себе метафизические понятия, относятся к мифологемам — представлениям воображения, ассоциативным по своей природе. При этом не ассоциации слова возникают на основе его сочетаемости (это вторичные ассоциации), а несвободная сочетаемость слова обусловлена его ассоциативным потенциалом. Именно она и есть внешнее, поверхностное проявление глубинных ассоциативных контуров имени. Через сочетаемость осуществляется символизация умопостигаемой (абстрактной, отвлеченной) сущности, стоящей за абстрактным именем: проблему ставят, а приговор выносят; интриги плетут, а козни строят; события разворачиваются, а обстоятельства складываются. Концепт имени может быть не тождественен не только в разных языках, но и у разных носителей одного языка, поскольку зависит от мировидения говорящих. Одна и та же область представлений "по-иному членится холодным аналитическим рассудком, нежели творческой фантазией создателей языка". Такие феномены, как свобода, вера, власть, судьба, предстают перед нами в самых разнообразных обличиях, выявить которые оказывается возможным лишь исходя из анализа предикативной сочетаемости имени. 
Задолго до Дж.Лакоффа и В.А.Успенского А.М.Пешковский обратил внимание на персонификацию отвлеченных понятий, невидимых предметов, состоящую в том, что их имена ведут себя в тексте как имена живых существ: болезнь можно вогнать и выгнать, ее можно напустить; совесть заедает человека, а беда ходит. Еще раньше, в работе 1877 года, Вл.Соловьев такие слова, как мысль, ощущение, назвал "образами бытия личности", "предикатами", которые только грамматически суть субъекты. “Вербальные представления непосредственно не наблюдаемой деятельности ума или "души", этических и моральных канонов, социальных акций... — все виды деятельности языковое сознание стремится запечатлеть как своего рода константы”, — считает В. Телия.
Оторвавшись от своего истинного хозяина ("Я", личности), умопостигаемые сущности, экзистенциально значимые смыслы, облаченные в абстрактные имена, обрастают, подобно носу майора Ковалева, знаками собственной независимости и самостоятельности (субстанциональности) — предикатами. Эти вторичные предикаты (предикаты предикатов*), сочетаясь в связанном значении с ключевым абстрактным именем, раскрывают представления сознания о стоящей за ним сущности через ее воплощения, опредмечивания. Именно "предикаты сущего", отражающие модусы его бытия, позволяют извлечь информацию о том, как проявляет себя сущее, и на основе анализа этих проявлений попытаться ответить на самый сложный гносеологический вопрос "Что оно такое?"
Концептуальный анализ З.Вендлер связывал с "дескриптивной метафизикой", то есть с описанием умопостигаемого мира, невидимого, но нареченного. Предлагаемый метод концептуального анализа абстрактного имени базируется на буквальном прочтении в первую очередь узуально сочетающихся с ним глаголов физического действия, несущих информацию о классе явлений, которым этот акциональный признак присущ (сравни: перемещаться — ковылять, порхать; подниматься — карабкаться, вспорхнуть). Подобные глаголы являются лексическими функциями определённых аргументов и именно по этой причине передают информацию об их именах. Такие глаголы присоединяются к именам "физических предметов, которые обычно (usual) принимают участие в данной ситуации на правах ее i-го актанта". По терминологии Ю.Д.Апресяна, эти имена являются "субстантивными лексическими параметрами" — типовыми названиями главного участника ситуации, инструмента, места и т.д. В сочетаниях абстрактного имени с вторичными предикатами они представлены имплицитно.
В качестве наглядной иллюстрации применения метода концептуального анализа может послужить окказиональная сочетаемость глагола вспорхнуть, содержащего в себе информацию о типовом названии агенса действия (resp. типовом носителе данного акционального признака — прототипическом агенсе). В контексте Мой голос вспорхнул (Б.Ахмадулина) эта информация не исчезает, не зачеркивается. Происходит уподобление эксплицитного субъекта действия (агенса "голос") имплицитному ("птица"). Процедура уподобления совершается слушающим, интерпретатором контекста (текста). Для говорящего глубинная, бессознательная проекция голоса на птицу (бабочку) обусловливает выбор глагола вспорхнуть в качестве его предиката. Совпадение ассоциаций, выводимых слушающим из контекста (текста), с глубинными ассоциациями говорящего, порождающего текст, обусловливает их взаимопонимание.
Выстраиваемая говорящим сочетаемость имени предопределяется его глубинным ассоциативным потенциалом, который и раскрывается исследователем, моделирующим внерациональную, сублогическую основу языкового сознания. Через сочетания абстрактного имени с вторичными предикатами умопостигаемая сущность обнаруживает присущие ей ассоциативные связи со стандартными, эталонными прототипами имен субъектов этих предикатов. Но эти связи представлены имплицитно, а потому выводятся, восстанавливаются исследователем. Утверждение, что "ассоциации возникают на основе сочетаемости слова", представляется односторонним, поскольку отражает позицию слушающего, тогда как началом всех начал в языковой деятельности является говорящий, порождающий сочетания слов на основе ассоциаций.
Проекции умопостигаемой (абстрактной) сущности на эмпирически постигаемые (видимые) явления раскрываются через глагольную сочетаемость абстрактного имени, а на эмпирически постигаемые свойства — через атрибутивную. Так, из контекста Вкушая минуту радости, он знал, что ее надо выкупить страданием (А.Гончаров. Обыкновенная история) выводится представление повествователя о том, что радость как возможное состояние человека наполняет минуту, “порцию” этого вещества, что это товар, а страдания — плата за него, денежный эквивалент. "Гастрономический" код передачи информации о невидимых вещах, процессах и свойствах очень древний: И я пошел к Ангелу и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед (Откровение Иоанна Богослова. Х, 9). “Глотают” обиду, слова, власть. Что касается феномена власти, то в ставшем привычным сочетании узурпация власти проглядывает через этимологию отглагольного субстантива тот же код: латинское слово usurpatio — дериват глагола utor, usus sum, одно из значений которого — ‘потреблять, питаться’. Свободу вкушают. Время же, напротив, само обладает способностью пожирать: Жуковский, время все проглотит, тебя, меня и славы дым (К.Батюшков). 
Абстрактные имена через сочетаемость представляют стоящую за ними сущность и как активный субъект действия, агенс (чаще всего в акте персонификации), и как объект воздействия, пациенс (в акте реификации, или овеществления).
Концепт имени свобода еще более сложен и противоречив, чем понятие, составляющее его логическое ядро. Философское определение свободы как способности человека к активной деятельности в соответствии со своими интересами для достижения поставленных целей сводимо к простой модели: свобода от и свобода для (Э.Фромм), энантиосемичной для русскоязычного сознания. Именно свобода от представлена в уже приводившихся контекстах Мы оказались раздавлены обрушившейся на нас свободой и Люди на свалке свободы. Эти контексты раскрывают и гештальты концепта (свобода — катастрофа; организм, отходы жизнедеятельности которого — люди), и негативное отношение говорящего к тем социальным отношениям, которые стоят за именем свобода: цена свободы, крайности свободы, свобода безысходности, на него возложена свобода (Л.Баткин), вчерашний раб, уставший от свободы (М.Волошин). Все эти контексты имплицируют гештальты концепта СВОБОДА — товар, мировоззрение, тупик, обязанность, труд. Контекст дышать воздухом свободы позволяет вывести гештальт атмосфера. 
Совершенно иной контур имеет концепт власть. Рассмотрим контекст, где власть — агенс действия: Как уродует, корежит власть людей (М.Плисецкая), откуда следует, что власть меняет человека, но подобно хирургу-злодею. Контексты, где власть — объект: Разборки происходят наверху, где делят власть и деньги (АиФ № 52, 1994); ...традиция пренебрежения к власти предыдущей: ее сдувают, как пушинку с рукава (МН № 24, 1993). Другие сочетания, извлеченные из контекстов, дают следующие гештальты: власть — игра (играют во власть — НГ 26.11.94), веревка (связанные властью — НГ 30.12.94), еда (вкусить власти, они пробуют власть — ТВ 14.10.94, взять власти столько, сколько можно проглотить). Сочетания путаться с властью и вляпаться во власть (Е.Евтушенко) эксплицируют негативное отношение к власти через стилистически маркированные глаголы, а последнее недвусмысленно представляет легко раскрываемый гештальт, знак случайно возникших обстоятельств, жертвой которых стал человек. 
Пространственное представление о власти дает сочетание имени с предлогами у, при, вокруг, различие между которыми состоит в степени близости кого-либо к власти, а ландшафтное — сочетание Олимп власти. Интересно сочетание мираж власти: Власть тоже не более чем мираж (НГ 20.08.94). В.В.Виноградов, рассматривая сочетание мираж славы, писал, что “слово "мираж", превращаясь из термина известного оптического явления в метафорическое обозначение обманчивого призрака, иллюзии... теряет абсолютивное употребление... становится качественным определением”.
Некоторые из рассмотренных контекстов сочетания имени власть реализуют метонимическое значение имени: ‘власти, люди, наделенные определенными полномочиями, определяющими широкую свободу их действий’. Это значение реализовано в таком, например, сочетании, как зыбкость власти, откуда следует, что конкретные носители власти не вечны. В сочетании кормушка власти выражено негативное отношение языкового сознания к привилегиям, которые имеют люди, находящиеся у власти. Сама же власть как существующая в обществе форма отношений мыслится непреходящей, что раскрывает сочетание незыблемость власти.
Абстрактная сущность (власть и другие, например, смерть, любовь) обрастает предикатами в результате эллипсиса конструкций, через концентрацию содержания, поскольку “образ дает нам только возможность замещать массу разнообразных мыслей относительно небольшими умственными величинами”. Из стяжения содержания вырастают многие сочетания абстрактного имени с вторичными предикатами. Например, из контекста Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в бою. Вот и сейчас надо мною она кружится (Песня) выводится вторичный предикат кружится имени смерть. Однако речь идет о пулях, которые носятся повсюду вокруг наблюдателя. Но пули и смерть связаны между собою причинно-следственными отношениями, то есть метонимически. Мифологизация смерти в этом контексте осуществляется за счет семантического стяжения. Образы как результат сгущения содержания подтверждают высказанную Р.Якобсоном мысль о том, что “поэзия налагает сходство на смежность”. Ср. также: Три одиночества тянутся друг к другу (НГ 24.07.96). В этом контексте целое (человек как носитель состояния и социальных отношений) обозначено именем части — состояния.
Логический предикат мысль, став грамматическим субъектом высказывания, принимает грамматические предикаты, выраженные глаголами, имплицирующими различные гештальты, наиболее частотным из которых является гештальт мысли — живое существо, человек: Мысль нельзя подумать, она рождается из душевного потрясения (М.Мамардашвили. Беседы о мышлении); Между прочими, вскакивавшими в его голову мыслями, И хоть за многое цеплялась его беспокойная мысль, Мысли толпились (Ф.Достоевский. Вечный муж); Мысль засела на одном месте (А.Чехов. Хорошие люди). Из следующих контекстов и отдельных сочетаний выводятся другие гештальты: Могучая мысль, проникающая общественное явление до дна (А.Платонов. Размышления читателя) мысль — луч; Мысль намывала себе опору (Л.Баткин. Итальянское Возрождение в поисках индивидуальности) мысль — вода (тот же гештальт в сочетаниях поток мыслей, мысли хлынули); В уме его наклевывалась одна милая мысль (Ф.Достоевский. Вечный муж) мысль — насыщающаяся птица. Сочетания мысль точит (ЛГ № 23, 1986), кружево мыслительных конструкций, нить мысли (НГ 26.11.94), попасть на мысль, мысль обрастает корой (Н.Бердяев. Самопознание) позволяют вывести следующий ряд гештальтов: мысль — точильный камень, ткань, место в пространстве, дерево.
В. фон Гумбольдт писал, что "невозможно представить подлинный смысл, совокупность всех объединенных признаков слова (обозначающего внефизические предметы. — Л.Ч.) как определенную и завершенную величину". Концепт проницаем, поскольку проницаемо ассоциативное поле и поскольку нет пределов познанию мира. А познание мира и понимание текста ассоциативны по своей природе. "То, что ни на что не похоже, не существует", — писал П.Валери. Ему же принадлежит термин "чувство аналогии", расширяющий перечень уже известных науке чувств.
Сочетаемость имени, таким образом, есть внешнее, поверхностное проявление его глубинных ассоциативных контуров, складывающихся из имплицитных субстантивных лексических параметров. Такие параметры могут быть названы гештальтами абстрактного имени. Выявление гештальтов — тактика концептуального анализа абстрактного имени. Стратегия его — в описании структуры языкового знания, то есть представлений носителей языка, скрытых в имени и раскрывающихся в его сочетаемости, в обнаружении "образов содержания знака".
Термин "гештальт", заимствованный из немецкого языка (Gestalt), так же многозначен, как и его русский эквивалент — термин "образ". Использование обоих терминов целесообразно только в случае их семантического размежевания, а оно представляется оправданным, если сузить значение термина "гештальт" до требуемого: импликатуры предикативно-атрибутивной сочетаемости абстрактного имени как пребывающие в сознании (скрытые) проекции абстрактной сущности на конкретное явление.
Гештальт выводится из буквального прочтения глагола (или имени), употребленного в сочетании с абстрактным именем в переносном значении, и связывает два явления (конкретное и абстрактное) по одному основанию, эксплицированному акциональному признаку. Основание вербализованных ассоциаций и есть основание смысла словосочетания. Существенное отличие образа от гештальта состоит в следующем.
Языковой образ возникает при одновременном видении двух явлений, которое может создаваться как соединением двух имен в одной номинации (кружево листьев, стена равнодушия), так и соединением имени с глаголом в переносном значении, то есть в предикации (В траве змеился шланг). В обоих случаях сопряженные имена соотнесены с видимой частью внеязыковой действительности. Иное дело соединение субстантива и глагола в таком предложении, как Клевета к нему не прилипает, где одновременное видение двух явлений опосредуется предикатом, который мыслится как общий им. Фокус метафоры спрятан в глаголе. Это и есть гештальт. 
При соединении двух имен и в генитивной метафоре (кружево листьев), и в метафорической дефиниции (луна — одуванчик) одно из них употреблено референтно, а второе — нереферентно. Однако если в синтетическом суждении (а именно оно синтаксическая база метафорической дефиниции) нереферентное употребление имени явно обусловлено его позицией в предложении, позицией предиката (по В.В.Виноградову, имя выполняет в этом случае вторичную функцию характеризации в отличие от первичной для него функции номинации), то в генитивной метафоре дело осложняется тем, что функция словосочетания (и в частности, генитивного) номинативная: лист бумаги, листья деревьев. В метафорическом субстантивном сочетании собственно номинативную (референтную) функцию выполняет основной субъект метафоры — имя листья, тогда как имя кружево вводит свойство (resp. свойства) референта имени листья, что и служит логическим основанием видеть в генитивной метафоре и номинацию, и предикацию. Однако свойство это, будучи основанием метафоры как манифестации воспринятого сознанием "сходства несходного", "общего в частном", представлено имплицитно. Поэтому предикат подобного рода и был назван "скрытым". 
В сочетании абстрактного имени с глаголом физического действия (или любым другим, обозначающим эмпирически воспринимаемое действие) предикат открыт, эксплицирован, тогда как скрыт гештальт — имя того явления мира, лик (или личину, маску) которого приняла абстрактная сущность, в которое она во-плотилась. В генитивной метафоре эксплицитный гештальт вводит имплицитно представленное основание метафорической номинации — общее свойство двух явлений, открывшееся сознанию. В глагольной метафоре эксплицирован предикат, обозначающий то свойство по действию, которое видится общим двум явлениям: конкретному и, коннотативно, умопостигаемому, или абстрактному. Гештальт в этом случае "скрытый", он импликатура глагольной сочетаемости имени: клевета — грязь, поскольку клевета как вербализованный продукт социальных отношений, по представлению носителей русского языка, обладает той же способностью, что и весьма осязаемая субстанция под именем грязь, — прилипать. Судьба обокрала: прототипический агенс глагола обокрасть — вор. В этом сочетании он представлен имплицитно и выводится как гештальт имени судьба.
В сочетании ухабы судьбы есть имплицитная сема ‘дорога’. Статус этой семы по отношению к именам ухабы и судьба различен: для первого — она семантическая, поскольку отражает естественные связи реальных объектов действительности и репрезентирует партонимические отношения (части и целого, целого и его формы), а для второго — коннотативная, прагматическая, поскольку отражает представления носителей языка об одной из форм существования судьбы в мире действительном, но идеальном — “ирреальной реальности”. Такой компонент содержания абстрактного имени мифологичен, но именно он обеспечивает семантическое согласование двух имен в словосочетании ухабы судьбы — реалии русского дискурса, и именно он является основанием смысла словосочетания, на которое наслаиваются другие смыслы, в частности коннотативная сема имени ухабы — ‘трудность преодоления дороги’.
 Смысл анализируемого метафорического сочетания выводится из гештальта метафоризируемого имени (основного субъекта метафоры — судьба) и метафоризатора (ухабы) и может быть проинтерпретирован как ‘трудность преодоления объективно возникающих в жизни человека препятствий’. Совсем иной смысл выводится из сочетания повороты судьбы, имеющего в основании ту же имплицитную сему ‘дорога’, а именно: ‘резкое изменение жизненных обстоятельств’. И в том и в другом случае судьба принимает "обличье" дороги, а имена ухаб и поворот, выполняющие в именном метафорическом сочетании функцию вспомогательного субъекта, фокуса метафоры, его варьируют.
Как пишет В.Н.Телия, “связанное значение основано на импликативно-выводном знании, извлекаемом из структуры фрейма опорного наименования”. Из ее примера следует, что связанное значение (‘суть’) конкретного имени зерно в сочетании зерно истины основано на знании, извлекаемом из имени истина. Это верно. Но, во-первых, следует уточнить, что переносное значение имени зерно обусловлено нашим рациональным представлением об истине как об адекватном отражении действительности в сознании человека, однако это представление не единственное. Так что связанное значение одного из элементов сочетания основано на представлении о фрагменте действительности, стоящем за абстрактным именем (опорным наименованием). Во-вторых, из этого же сочетания можно извлечь и другую информацию, а именно представление русскоязычного сознания, обусловившее прагматическое согласование этих имен в одной номинации. Это мифологическое представление об истине как о возделываемой культуре, злаке, а не диком растении. В одной номинации конкретное имя в связанном переносном значении одухотворяется, а абстрактное имя, не меняя значения, опредмечивается. Но вряд ли такая вещная коннотация возможна в другом сочетании абстрактного имени истина. Трудно поэтому согласиться с утверждением В.Н.Телия, что у связанного значения слова зерно в этом сочетании “свободный по значению партнер”. Все вещные коннотации абстрактного имени контекстно зависимы. Поэтому можно говорить о семантически свободном, но прагматически зависимом модусе значения абстрактного слова. Если справедливо, что коннотативные признаки способны “регламентировать сочетаемость слов”, то справедливо и то, что вещные коннотации абстрактного имени могут реализоваться только в разных контекстах, но в определенных, а не любых. 
Сочетания типа вести борьбу, дружбу В.Г.Гак определил как “фиксированные”, а сочетаемость компонентов в них — как “прихотливую”, но характеризующуюся взаимозависимостью. Можно сказать, что синтагмемой (связующим компонентом) фиксированных сочетаний является прагматическая взаимозависимость его компонентов. Более точным представляется определение опорного абстрактного имени и его “сателлитов” термином В.Г.Гака “фразеологическая парадигма” (tomber dans le dsespoir — впасть в отчаяние).
В сочетании типа завязать дружбу глагол-сателлит выполняет, как полагает В.Г.Гак, роль аффикса, подобно функции словообразовательного компонента в словообразовательной парадигме. Но если глагол — аффикс, а имя — корень, то во фразеологической парадигме, аналоге производного слова, это корень скорее связанный, чем свободный. Следует еще раз подчеркнуть, что вещные коннотации абстрактного имени предопределяют его сочетаемость и выводятся из нее. Через несвободную (фиксированную) сочетаемость абстрактного имени, через фразеологическую парадигму и, в частности, через “аффиксы” (слова с дескриптивным типом семантики в переносных значениях) абстрактного имени сознание мыслит умопостигаемое (возможное) в его разных конкретных проявлениях, обличьях как действительное и как объект ментальных действий.
Л.В.Щерба писал: “Формами следует… почитать такие сочетания слов, которые, выражая оттенок одного основного понятия, являются несвободными, то есть в которых непременная часть сочетания, выражающая оттенок, употреблена не в свободном значении”. Применяя это положение к квалификации фразеологической парадигмы абстрактного имени, мы можем констатировать, что эта парадигма объединяет формы самого себя — абстрактного имени, которое при этом остается семантически свободным, но прагматически зависимым и оттенки которого выражают слова в несвободных значениях. Чем лучше будут изучены эти формы, тем глубже сознание проникнет само в себя, тем точнее будет представлена языковая картина данного мира.
”Термин "гештальт", как следует из сказанного, не дублет термина "образ". Из предлагаемых Дж.Лакоффом определений лингвистических гештальтов наиболее удачным представляется следующее: "способ соотнесения значений с поверхностными формами". Это не что иное, как способ оязыковления смысла (спонтанно — для говорящего) и осмысления языковой формы (интуитивно-рационально — для слушающего). Предложенное Дж.Лакоффом понимание гештальта корреспондирует с внутренней формой языковых выражений (но не эксплицитной, а имплицитной), с мотивацией (в широком смысле слова).
Анализ гештальта позволяет выявить его существенные особенности:
1. Гештальт — импликатура глагольной (или именной) сочетаемости имени (Прочитать свою судьбу: СУДЬБА — Текст) в отличие от образа, который эксплицирован. Образ — сопряжение двух имен, представляющих основной и вспомогательный субъекты генитивной метафоры (стена дождя), что и обусловливает возможность видения одного явления через призму другого.
2. Гештальт — имплицитный вспомогательный субъект метафоры, выводимый из буквального прочтения глагола (или имени), сочетающегося с эксплицитным основным субъектом метафоры. В Прочитать свою судьбу судьба проецируются на текст, книгу, но выражается это не прямо, а опосредованно — через глагол прочитать (Ср.: Судьба — это книга, которую не всем дано прочитать). В сочетании зерно истины истина проецируется на культурное растение (злак), что выражается через партонимические отношения, в соответствии с которыми зерно — часть растения.
3. Гештальт — результат глубинного сопряжения гетерогенных сущностей — абстрактной и конкретной. Поэтому гештальт предопределяет сочетаемость абстрактного имени. Так как абстрактная сущность — конструкт невидимый, идеальный, она, принимая лики видимого, реально воспринимаемого, отождествляется с ним. При этом эксплицированное общее свойство абстрактного и конкретного — основание имплицитной метафоры (Их судьбы переплелись, спутались, где СУДЬБА — Нить). Но абстрактному это свойство приписано языком, оно по отношению к абстрактному мифологично, тогда как для конкретного оно семантично, поскольку является реально существующим, постигаемым эмпирически. Что же касается сопряжения двух конкретных имен в одной номинации (паутина струн, кружево листьев), создающих образную метафору, образ, то основание его представлено имплицитно. При этом актуализованы не все свойства метафоризатора (паутина, кружево), а лишь те, которые пропущены таксономическими признаками денотата метафоризируемого имени (основного субъекта метафоры).
4. Гештальт целостен как импликатура, поскольку только одно из свойств объекта, стоящего за ним, эксплицировано в акциональном признаке — основании имплицитной метафоры.
Если о гештальте говорить метафорически, то он та маска, которую язык надевает на абстрактное понятие. Маска может меняться. Но она предопределяет сочетаемость имени основного субъекта метафоры (за которым стоит метафоризуемая сущность) и вспомогательного (метафоризатора).
Итак, гештальты, составляющие концепт абстрактного имени, суть импликатуры его предикативной сочетаемости (включая и “скрытые предикаты”). Отдельное слово вне направляющего контекста может быть легко воспринято слушающим, поскольку он вложит в него какой угодно из присущих ему в языке (или моментально ассоциированных) смыслов. Но смысл целого словосочетания не складывается, если слушающий не нашел основания связи слов (“синтагмемы”), не обнаружив основания связи явлений. Концептуальный анализ, охватывающий сочетаемость имени в качестве исходного объекта, результатом имеет его гештальтную структуру, корреспондирующую, как показывают исследования, со структурой ассоциативного поля. Реконструируемый концепт абстрактного имени в более широком контексте может рассматриваться как одно из средств формализации его ассоциативного поля, а гештальтная структура — как аналог иерархии ассоциатов. 
Перспективой анализа фразеологических парадигм абстрактных имен может быть установление их гештальтов и образов, которые послужат инструментом измерения абстрактных сущностей и обеспечат возможность их внутри- и межъязыкового сопоставления. Опыта составления такого словаря нет, хотя есть некоторые аналоги. В словаре U.Lacroix абстрактные субстантивы, например имя la conscience (совесть, сознание), даны в окружении глаголов в фигуративном значении, о чем заявлено в предисловии, а также прилагательных. Среди этого окружения обращают на себя внимание следующие слова: soulager (прямое значение ‘освободить от лишнего груза, разгрузить’), libérer (‘отпускать на свободу’), troubler (‘мутить’, ср. рус.: незамутненное сознание, но чистая совесть), écouter (‘слушать’, ср. рус.: прислушиваться к голосу совести, но не сознания), détruir (‘уничтожить, упразднить’), transiger (‘договариваться’, ср. рус.: сделка с собственной совестью). Во фрацузском дискурсе возможны контексты: La conscience résiste/capitule (‘совесть/сознание сопротивляется, обороняется/сдается, капитулирует’), из которых выводится такой гештальт имени conscience, как крепость. Как видно из приведенных примеров, гештальты совести (сознания) в разных культурах больше расходятся, чем совпадают. Такой анализ абстрактного имени, но не просто по сочетаемости, а по результатам ее препарирования — гештальтам, то есть по “предметным, вещным” составляющим, откроет новые горизонты в изучении глубин национального сознания и особенностей менталитета. 
§ 2. Имя СУДЬБА как объект 
концептуального анализа
По данным частотного словаря под редакцией Л.Н.Засориной, из четырех интересующих нас в данном разделе субстантивов свобода, власть, мысль, судьба последний является наименее частотным (индекс 181), а наиболее частотный в этом ряду — мысль. Хотя мы и не ставили перед собой статистических задач, совершенно очевидно, что за те двадцать лет, что прошли с момента выхода словаря в свет, многие субстантивы поменяли индекс частотности. Наблюдения в течение последних шести лет за функционированием абстрактных имен в газетах и журналах, отводящих большое место материалам публицистического характера, философским размышлениям, статьям о культуре и искусстве (НГ, ЛГ, НМ, Ю), свидетельствуют о возросшей частотности имени судьба, что является знаком повышения интереса к самой идеи судьбы. При этом для когнитивной лингвистики важны и новые "знания" о старом объекте, которые высветил луч внимания современных носителей русского языка и которые отражены в окказионально принимаемых именем предикатах, и старые, закодированные в узуальной сочетаемости, то есть языковые знания в максимально полном объеме.
Понимание судьбы как высшей силы, предопределяющей жизнь человека и человечества, инвариантно лексикографическим интерпретациям слова судьба. Словарь В.И.Даля, помещая имя судьба в гнездо глагола судить, определяет судьбу как "неминучесть в быту земном".
Словарные дефиниции имени судьба показывают неоднозначность его понимания составителями словарей при попытке формализации обыденных представлений носителей русского языка. Причина  в самом объекте, стоящем за словом судьба, понимание которого не опирается на эмпирическое знание. Признаки, составляющие сигнификат понятия (интенсионал), производны от традиционных представлений, сложившихся в русской культуре. “Ничто и никогда для него (индивида) не проходит даром: ни согласие с историей, ни сопротивление ей, ни активность, ни бездействие, ни желание "просто" остаться собой. Срабатывает обратная связь. В старину это называлось судьбой”.
Прототип имени судьба существует в действительности так, как существует “черный монах” А.Чехова*, то есть как объект идеального, а не материального мира. Словом судьба человек оформил идею, воплотившую его реальную зависимость от внешних обстоятельств, и наделил ее сверхъестественной силой. В обыденном сознании эта идея обретает вид мифа, того, что принимается на веру, не требуя доказательств истинности.
Идея судьбы привлекала и продолжает привлекать к себе внимание представителей различных областей знания. Появление в последнее время ряда фундаментальных трудов, посвященных СУДЬБЕ (мифологеме, понятию, имени), высветило проблемы не только лингвистические, но и культурологические. Однако специфика ментального объекта, стоящего за именем судьба, состоит в том, что информация о нем не верифицируема, сам он исходно многомерен и допускает множество интерпретаций. Поэтому появляющиеся исследования оставляют свободным то пространство, в рамках которого могут ставиться новые вопросы и пересматриваться старые ответы.
Частеречная принадлежность слова судьба показывает, что явление, стоящее за ним, имеет характер субстанции, того, что существует в себе и благодаря себе как носитель свойства,  признака, состояния, действия.
Множество "признаков" концепта СУДЬБА выявляется в его узуальной метафорической сочетаемости с предикатами. Вл.Соловьев писал, что "настоящий предмет философии есть сущее в его предикатах". Но это — и предмет лингвистики, в частности концептуального анализа абстрактного имени.
Методика гештальтного анализа уже была выше нами изложена. Следует, однако, еще раз подчеркнуть, что подобно тому, как из поверхностной сочетаемости лексических единиц обыденного языка выводятся их глубинные лексические функции — параметры, становящиеся новым инструментом описания языка, из сочетаемости имени судьба ("языка судьбы") могут быть выведены глубинные проекции абстракции судьба на чувственно постигаемые элементы мира, то есть выявлена иррациональная, чувственная основа абстрактного имени, обеспечивающая ему место в языке-langue и жизнь в языке-parole. Как отмечают Дж.Лакофф и М.Джонсон, “коль скоро мы можем представить данные нашего опыта в виде предметов или веществ, мы можем ссылаться на них, объединять их в категории, классифицировать их и определять их количество, тем самым мы можем рассуждать о них”.
Смысл метафорического словосочетания, порожденного абстрактным и конкретным именами, выводится из сложного семантического взаимодействия гештальтов метафоризуемого имени и метафоризатора. Прежде чем перейти к обобщению результатов анализа сочетаний имени судьба, еще раз обратимся к методике выделения гештальтов и установления смысла сочетания. Как мы уже говорили, сочетание ухабы судьбы имплицирует гештальт СУДЬБА — Дорога. Из взаимодействия коннотативных сем имени ухабы с гештальтом СУДЬБА — Дорога выявляется то основание, по которому имена ухабы и судьба оказались связаны в языковом сознании, что и породило генитивную метафору. Семантическое основание для сведения говорящим двух разных по типу слов в одной номинации раскрывается слушающим как ее смысл. Значение словосочетания ухабы судьбы можно уточнить, сравнивая с тем, что было предложено в предыдущем параграфе: ‘неожиданные трудности, препятствия, возникшие в жизни человека по воле высшей силы’. Основание вербализованных ассоциаций соотносимо со смыслом языкового выражения.
Гештальт СУДЬБА — Хозяйка выводится из сочетания раб судьбы. Основываясь на классификации типов лексико-семантических структур Ч.Филлмора, члены пары "раб-хозяин" можно отнести к конверсивам, семантическую основу которых составляют отношения противоположности двух единиц "в предикативной функции, принадлежащих к одному и тому же фрейму". В словах раб и хозяин эти отношения раскрываются как ‘необходимость покоряться’ и ‘возможность (свобода) покорять’. Противоположное отношение к покорности составляет базу ассоциации имен раб и судьба и их линеаризации в сочетании раб судьбы. Антонимичный гештальт СУДЬБА — Раба выводится из сочетания господин своей судьбы. Оба гештальта демонстрируют две способности судьбы, которые человек за нею признает: способность покорять человека (судьба как необходимость) и способность покоряться человеку (судьба как свобода). Однако первую способность судьба проявляет чаще, что служит основой для противопоставления судьбы и жизни: Или отказаться от жизни совсем, послушно принять судьбу, как она есть, раз и навсегда, задушить в себе все, отказавшись от всякого права действовать, жить и любить (Ф.Достоевский. Преступление и наказание); Судьба, которая не подвластна разуму и чувству древнего человека, придает окончательный рисунок жизни каждому человеку (А.А.Тахо-Годи. Судьба как эстетическая категория); Здесь хозяйка  судьба. А жизнь — раба (Из разговора).
Инвариант двух гештальтов — языковой архетип. Концепт имени может быть представлен как в гештальтах (более наглядно), так и в архетипах (более абстрактно). Подобно тому, как компонентный анализ выделяет минимальные семантические составляющие имени, концептуальный анализ выявляет прагматические составляющие (прагматические множители) — гештальты, повторяющиеся в концептах разных имен и обусловливающие прагматическую форму абстрактного имени. Именно они могут служить средством описания абстрактных имен и их сопоставления между собой как в одном языке, так и в разных языках.
Исчислить все гештальты имени, свойственные языковому сознанию в целом, — вряд ли выполнимая задача. Она становится вполне реальной, если очертить некоторый массив культурно значимых текстов, где обнаруживаются как обыденные представления носителей языка о том или ином явлении, так и научные. Очевидно, что концепт имени должен структурироваться, моделироваться с опорой на обыденные представления носителей языка. В таком случае полученная модель концепта сможет служить фоном для анализа представлений научного, философского и поэтического (художественного) сознания, отражающих нетривиальный взгляд на вещи.
Обыденные представления носителей языка можно обнаружить не только в диалогах драматургических произведений или бытовых разговорах, но и в некоторых публицистических текстах (в частности, в газетных интервью и на телевидении, а также в статьях на "жизненно важные" темы). Предикаты (и атрибуты) имени судьба выбраны в основном из материалов "Независимой газеты", "Недели", "Собеседника", "Литературной газеты", "Комсомольской правды", "Правды", "Известий", "Огонька" за 1988 — 1995 гг. и из телевизионных передач и кинофильмов. Контексты употребления имени судьба, взятые из указанных источников, приведены в скобках. Они подтверждают правомерность выделения тех гештальтов, которые вынесены за скобку.
1. Персонификация судьбы
Личность со своими особенностями (Старушка-судьба. Прихоти судьбы. Гневить судьбу); социальные отношения и социальный статус: “сверху” — Хозяйка (Судьба ее выбрала), Царица (Предсказатель служит у Ее Величества Судьбы. Дар судьбы. Раб судьбы), Начальник (Отчёт перед судьбой), Режиссер (Судьбой навязана роль), Покровитель (Судьба берегла его от тюрьмы. Да хранит его судьба. Благодарить судьбу), Суд (Судьба вынесла ему приговор), Власти (Произвол судьбы. Роптать на судьбу), Родитель (Баловень судьбы); “снизу” — Раба (Стать господином своей судьбы. Хозяин своей судьбы), Жертва (Совпадения хватали судьбу и разворачивали ее в другую сторону. Искалечить судьбу); “противостояние” — Недоброжелатель (Судьба сыграла с ним злую шутку), Противник (Удары судьбы. Бороться с судьбой), Вор (Обкраденные судьбой), Преступник (Судьба подстерегает, сталкивает, преследует. От судьбы не уйти. Жертва судьбы), Враг (Проклинать судьбу); “паритет” — Партнер в игре (Судьба сделала новый ход в игре со своим избранником. Переживания Германа в процессе его игры с судьбой).
2. Судьба как источник информации
Текст (В имени любого поэта как бы закодирована его поэтическая программа — судьба. Все, что у меня на судьбе написано, я должна пройти. Прочитать свою судьбу ему было не дано. Разгадать судьбу. Решать судьбу. Спорить с судьбой. Верить судьбе. Подтвердить своей судьбой. Повторить судьбу своих великих современников. Знак судьбы. Судьба ворожит).
3. Формы существования судьбы
Высшая сила (Предопределен судьбой. Обездолен судьбой. Обделён судьбой. Смиряются с обстоятельствами своей судьбы); Время (Важная эпоха в судьбе. Последний этап судьбы человечества); Стихия (Куда занесет судьба); Смертное существо (Поставить крест на своей артистической судьбе); Материальный предмет как объект манипуляций (Вручить свою судьбу. Сломать судьбу. Висящая в неизвестности судьба. Играть судьбой. Испытать судьбу. Мужество управления личной судьбой. Переменить судьбу. Распоряжаться судьбой. Выбирать судьбу. Поправить судьбу), материальный предмет как артефакт-художественное произведение (Лепить свою судьбу. Творец своей судьбы), материальный предмет как ценность (Дети доверили нам свою судьбу. Располагать судьбой).
4. Геометрические формы судьбы
Точка (Координаты, в которых движется судьба); Круг (Замыкается круг человеческой судьбы); Линия (Загаданная линия своей судьбы. Эта ломаная, несуразная, но прочная линия); Целое/часть (Сложить свою судьбу. Этот фильм об уделе и доле, о жребии, словом, о том, из чего складывается судьба человека. Смиряются с обстоятельствами своей судьбы. Перст судьбы. Он понимал, что его судьба — только часть креста России).
5. Овеществление (реификация) судьбы
Нить (Шаг одного человека переплетается с судьбой всей демократии. Все судьбы наши давно переплелись, спутались); Дорога (Если выбрал судьбу — путь, который проходит непременно через тюремные застенки. Поворот судьбы. Ухабы судьбы. Лабиринты судьбы); Почва (Война препахала судьбы многих людей); Ветка (Переломить судьбу, как хворостину); Животное — Бык (Взять за рога судьбу), Собака (Судьба, как собака, — кого оближет, а кого укусит); Помещение (Они врывались в судьбы моих подруг), Жилище (Они помогут нам навести порядок в нашей судьбе. Обитатель этой судьбы); Оболочка (Я, как улитка, оголяюсь, я снимаю свою судьбу, я не люблю судьбу); Клетка (Судьба — это моя клетка); Часы (Маятник судьбы); Судно (Шхуна под черным флагом, спросите себя, какого флага своей судьбе желаете вы); Причал (От чьих-то судеб, как от пирса, отошли); Деньги (Он видел, как растрачивает на праздность, на водку, на глупости свою судьбу его поколение. За это мы расплачиваемся своей судьбой).
Проанализированный материал поддается схематизации. В схему, приведенную ниже (Таблица 3), он вошел не полностью, а только своей частью: схематизирована часть 1 — Персонификация судьбы.

Таблица 3
МОДЕЛЬ КОНЦЕПТА имени СУДЬБА
1. Персонификация судьбы
словосочетание	гештальт	архетип	
С выбрал
Её величество С
дар С
раб С
С бережет
С хранит
благодарить С
произвол С
роптать на С
приговор С
отчет перед С
С навязала роль	хозяйка
царица

покровитель

власти

суд
шеф
режиссер	

сила, которой
покоряются
(власть)	
бороться с С
удар С
С обокрала
С подстерегает
С преследует
жертва С	противник

вор

преступник
(источник насилия)	
сила, которой 
не покоряются
(противник, враг)	
господин С
хозяин С
искалечил С
схватил С	раб

жертва
(объект насилия)	
сила, которую
покоряют
(раб)	

Во всех приведенных контекстах имя судьба выступает и как агенс, и как пациенс при глаголах, позволяющих восстановить свойственный русскому языковому сознанию совокупный интерсубъективный ассоциативный образ, который обусловил глагольную сочетаемость этого имени. Естественно, что в персонификациях судьба — агенс, а в овеществлении — чаще пациенс. Для восстановления гештальтов, из которых складывается концепт имени, разделение актантов при глаголе существенной роли не играет, поскольку важен имплицитный вспомогательный субъект метафоры, выводимый из буквального прочтения глагола. В центре семантического метафорического поля может стоять и конкретное имя (например, вода), выступающее активным метафоризатором других имен. Однако активность конкретного имени как метафоризатора оборачивается его слабой метафоризуемостью. Чем ниже стоит имя на шкале “конкретность/абстрактность”, тем меньше оно подвержено метафоризации, но тем больше его метафоризующая сила.
Рассмотренные контексты отражают те "знания" (представления) о судьбе, которыми располагает обыденное сознание. Художественное сознание вскрывает либо новые свойства, признаки объекта, проявляющиеся только под пристальным взглядом художника, либо даёт новые проекции уже известных. Через нетипичную для обыденного языка, уникальную сочетаемость имени судьба раскрываются свойства его прототипа: неожиданные, непривычные, но принимаемые русскоязычным сознанием как соответствующие духу языка. Как отмечает В.Н.Телия, “факты авторского словоупотребления столь же неотъемлемое достояние живого языка, как и нормативно фиксированная сочетаемость слов”.
У А.Пушкина СУДЬБА — Рулевой (Судьба на руль уже склонилась, спокойно светят небеса, ладья крылатая пустилась...).
В текстах А.Фета часто встречаются такие характеристики судьбы, как: всеобъемлющая (Быть мне судьбою дано всеобъемлющей); горькая, скупая, грозная; терзает, томит, травит, подчиняет (Судьба тебя тоской непраздной истерзала; Судьбою горькой истомленный; Скупой отравлен был судьбою; Судьбе я покоряюсь грозной), откуда выводимы такие гештальты, как СУДЬБА — Высшая сила, Хозяин, Зверь, Яд.
У А.Блока СУДЬБА — Злой волшебник (Сама судьба превратила этот неизбывный восторг, эту ясную совесть — в ничто); СУДЬБА — Суд (Влачим мы дни свои без веры, судьба устала нас карать).
В поэзии Ф.Сологуба СУДЬБА — Злая старуха (стихотворение "Судьба").
У Б.Пастернака СУДЬБА — Скопидомка; СУДЬБА — Текст (Оставлять пробелы в судьбе, а не среди бумаг); СУДЬБА — Вздыбленная лошадь (Лошадь взвил я на дыбы, чтоб тебя, военный лагерь, увидать с высот судьбы); СУДЬБА — Скульптура (Лепка судеб).
В языковой стихии А.Введенского СУДЬБА — Ручей (В моей судьбе бессонная вода / Куда журчишь ручей воды); СУДЬБА — Время (И час не есть подробность места / Час есть судьба).
В поэзии Н.Заболоцкого СУДЬБА — Тайный владыка (И в ней написана рукой судеб могучей вся правда сокровенная земли; Тот же самый поток неизменный движет тайная воля судьбы); СУДЬБА — Разлучница (Я разыщу, судьбе наперекор, своих отцов, и братьев, и сестер; Иль оторван от дома судьбою, пропадает в далеком краю).
У И.Губермана гештальт СУДЬБА — Река выводится из контекста: Судьбы моей причудливое устье внезапно пролегло через тюрьму, а СУДЬБА — Могильщик — из контекста: Судьба мне явно что-то роет.
Сложен концепт СУДЬБЫ в поэзии И.Бродского. Его составляют следующие гештальты персонификации: СУДЬБА — Преступник (Кладя предел покушеньям судьбы на беззащитность тел), СУДЬБА — Нарушитель (И судьба нарушителем пятится прочь); СУДЬБА — Полиглот (На то она судьба, чтоб понимать на всяком наречье); СУДЬБА — Бестолковая стенографистка (Муза объясняет судьбе то, что надиктовала). Гештальты овеществления: Разрушающийся предмет — сгоревший (От судьбы, от жилья после тебя — зола, тусклые уголья), дробящийся (Все откололось... И время. И судьба); Книга (Раскаяться? Переверстать судьбу); Игра (Я всегда твердил, что судьба — игра. Но запишем судьбе очко). Кроме того, у И.Бродского есть аналитические описания судьбы, своего рода формулы: И географии примесь к времени есть судьба; Ускоренье общей судьбы вещей? Свободного падения простого тела в вакууме?).
В научном стиле речи прослеживается та же тенденция к изображению судьбы, что обусловлено, с одной стороны, объективной невозможностью представить умопостигаемое, метафизическое вне проекции его на видимое, а с другой, — "стремлением человека к наглядности", то есть волевым актом. Однако сочетаемость имени судьба в этом случае не выходит за рамки нормативной, например: То, что внезапно бросает судьба, я ловлю (В.Бибихин. Язык философии); Один безумец ныне станет утверждать, что человек не имеет свободной воли и что все его действия суть действия слепой неизменной судьбы (В.Одоевский. Русские ночи).
Рефлективное сознание пытается сформулировать (в философии, науке) то, что стоит за именем судьба, то есть раскрыть сигнификат понятия, выявив его существенные признаки. Но поскольку прототип имени, занимая большое место в обыденном сознании, рациональному постижению не доступен в силу своей природной иррациональности, то сведения о том, что знает о нём разум, невелики. Так, С.Аверинцев в обширной словарной статье дает следующее определение вокабулы судьба: "В мифологии, в иррационалистических философских системах, а также в обывательском сознании — неразумная и непостижимая предопределённость событий и поступков человека". Идею судьбы С.Аверинцев противопоставляет и научному (рационалистическому) представлению о причинности, и религиозному представлению о телеологической детерминации — предопределении.
 Рационалистическое мировоззрение отвергает идею судьбы, полагая ее беспредметной, а теологическое сознание не склонно противопоставлять судьбу предопределению. Патриарх Алексий II утверждает, что судьба связана со случайностью только в неокрепшем религиозном сознании: "Прозревшее" религиозное сознание знает (верит), что "судьба — это не более, чем псевдоним Бога", под которым "не Бог скрывается от человека, а человек прячет свою веру в Бога от самого себя". Очевидно, ядро концепта СУДЬБА соединяет и Нечто, и Бога, а периферия конкретизирует их, включая множество промежуточных представлений, наделяющих судьбу самостоятельным бытийным началом.
Научное сознание с его ориентацией на логическое описание мира считает (знает?), что объект, именуемый судьбой, в реальности отсутствует. Обыденное сознание верит, что судьба есть, что она вполне реальна, зрима, и знает его свойства, про-явления. Обыденное сознание, соединившее рациональный и внерациональный (мистический, мифологический) взгляды на мир, располагает сложной картиной (или картой) судьбы. По сложности эта картина может конкурировать с тем, что отражено в легендах, преданиях, других фольклорных формах, то есть с тем, что дают философия, мифология в широком смысле слова. Не менее широко, чем в мифах и сказках, коллективное бессознательное явлено в самом языке.
Из сочетаемости слов синонимического ряда имени судьба можно вывести знание тех объектов, которыми не интересуется наука о природе, но занимается гуманитарное знание, в частности философская парадигма, ориентированная на толкование текстов и языковых единиц, — герменевтика. С точки зрения лингвистики эти знания важны, поскольку именно они обеспечивают семантическую дифференциацию синонимов, различение межъязыковых (межкультурных) соответствий, плохо или вовсе не разграниченных в словарях. Употребительность слов ряда СУДЬБА в русском речевом обиходе крайне неравномерна. По данным частотного словаря, на миллионной выборке, частота слова судьба — 181, доля — 85 (из которых 43 приходится на научные тексты и представляет главным образом значения специальные), участь — 11, удел — 5, жребий — 4, рок — 2.
Большой материал для прояснения смысловых разграничений дают пословицы и поговорки, афоризмы народной мудрости, отражающие наивную философию. В словаре В.И.Даля судьба и рок противопоставлены друг другу, поскольку по-разному персонифицированы: СУДЬБА — тот, кто преследует, арестовывает, выносит приговор, то есть Власти, Суд, а РОК — исполнитель приговора, Палач. Рок ничего не решает, не взвешивает "за" и "против", а только механически исполняет и потому неотвратим: От судьбы не уйдешь. Судьба руки свяжет. — Рок головы ищет. Рок виноватого найдет. Угнетен, убит роком. Противопоставления СУДЬБА — УЧАСТЬ, СУДЬБА — УДЕЛ, СУДЬБА — ДОЛЯ очевидны в контекстах, подобных следующему: Режиссер — это судьба, а применительно к театру "Современник" — доля (Г.Горин).
Задача исследователя, как определил ее И.А.Бодуэн де Куртенэ, "состоит только в том, чтобы прочесть в душах человеческих, то есть озарить светом научного сознания то, что в объективном психическом мире сложилось и существует помимо всякой науки". В психике русской языковой личности сложилась своя картина идеи СУДЬБА, отличная от того, что есть в сознании носителей других языков (см. содержательную статью А.Вежбицкой "Судьба и предопределение"). Овеществление идеальных сущностей, метафизических объектов, их онтологизирование создают концепт, уникальный не только для семантически сопоставимых имен разных языков, но и для сопоставимых имён одного языка (синонимов, гипонимов). Потому так важен поиск концепта (единства имени и его содержания), что предмет семантики не сам мир, а по-разному членимая область представлений сознания.
Особый вопрос — это отношение сознания к той силе, что скрывается за именем судьба (и за его эквивалентами в других языках). Разные ученые, представители разных культур отмечали общее в отношении человека к судьбе: судьба оценивается с позиций пессимизма. А.Камю писал, что “человеческое сердце обладает досадной склонностью именовать судьбой только то, что его сокрушает”. Русский естествоиспытатель — философ И.И.Мечников отмечал у испытуемых переживание судьбы со знаком “минус” и связывал это с пессимизмом их мировоззрения. “Судьбу, — отмечал он, — представляют себе в виде злобного существа, несправедливо посылающего людям всякие бедствия”.
Подведем некоторые итоги. Концепт — это конструкт, репрезентирующий ассоциативное поле имени, но не равный ему. Концепт — это парадигматическая модель имени, включающая и логическую структуру его содержания, и сублогическую. Эти структуры выводятся соответственно и из свободной сочетаемости имени, и из несвободной, то есть из синтагматических отношений имени, фиксированных в тексте. Такая парадигматическая модель отражает нелинейность содержания сложного абстрактного имени и представляет собой структурированный фрагмент ассоциативного поля, эксплицирующего все системные и "несистемные" связи слов между собой и отношения слов и явлений. 
В. фон Гумбольдт писал, что "как бы ни был богат и плодотворен язык, никогда невозможно представить подлинный смысл, совокупность всех объединенных признаков подобного слова (обозначения внефизических предметов) как определенную и завершенную величину". "Когда мы говорим, — писал В.Одоевский, — мы каждым словом вздымаем прах тысячи смыслов, присвоенных этому слову и веками, и различными странами, и даже отдельными людьми".
Незамкнутость ассоциативного поля имени отражает беспредельность и континуальность идеальной действительности. Слово — единица дискретная. Совокупность дискретных единиц языка (лексикон) способна соотноситься с идеальной действительностью (континуумом коллективного сознания) только через континуум субъективной реальности — логического и сублогического содержания слов в индивидуальном сознании. Сублогическое соткано из ассоциаций. Самые невероятные индивидуальные ассоциации корреспондируют с логикой непрерывности субстанционального мира — как материального, так и идеального. Метаязык описания "нервной системы языков" (структуры ассоциативных полей) еще не создан, а создание его может способствовать "абстрактному освоению бессознательных процессов, залегающих в основе праобразов". Узлами этой системы являются, очевидно, гештальты, а крупными блоками — концепты.
Концептуальный анализ имени дополняет ассоциативный эксперимент и дополняется им. Два подхода к одному объекту (например, к фрагменту идеальной действительности, стоящему за именем судьба) дают в "герменевтическом диалоге" более объёмное и глубокое представление о способе его существования в языковом сознании социума, если бессознательное считать основной и неотъемлемой частью этого сознания.

Заключение
Феномен абстрактного имени — неизменный объект научного внимания не одного поколения исследователей и не одной культуры. Парадокс этого интенционального объекта заключается в том, что накопление знаний о нем способствует не столько решению старых проблем, сколько обнаружению новых. Это вызвано тем, что при исследовании абстрактной сущности сознание возвращается к самому себе. Хотя за абстрактным именем и стоит интуитивное знание, это имя рождено потребностями дискурсивного мышления и является материальной скрепой рационального и иррационального в сознании.
Умопостигаемые сущности (фрагменты идеальной субстанции), отражая структуру внутреннего и внешнего мира человека, сложным образом преломляют ее. Имена этих сущностей схватывают "единое во многом", представляют разрозненные фрагменты как целое, существующие в социуме отношения осмысляются с позиции должного, местопребывание которого  идеальное пространство сознания. Абстрактные сущности (эйдосы) не имеют независимого от языковой материи бытия, и сознание способно их обнаруживать только в том случае, если оно смогло эти сущности овеществить, сделать реалиями через наречение.
Реальность материальной и идеальной действительности есть результат их означивания. Вне семиозиса реалий нет. При этом язык универсальная, но не единственная форма "реализации" мира. Все, что составляет культуру нации, связано с осмыслением мира, с системой ценностей. А смыслы (ценности) кодируются и в эстетических формах, и в утилитарных.
С лингвистической точки зрения важно, что реальная действительность (материальная и идеальная) формируется в результате интенциональной деятельности креативного мышления, осуществляемой в вербальной форме. С точки зрения апперцептивных (восприятие предметов) и феноменологических (переживание смысла) возможностей сознания все типы реалий могут быть представлены как шкала, на которой они располагаются в зависимости от характера психической активности человека в освоении наглядного и умопостигаемого миров.
Разделение Платоном мира на видимый и умопостигаемый недостаточно, так как есть мир невидимый и неумопостигаемый. Это мир ощущений, включающий в себя реалии психических (эмоциональных и ментальных) состояний, а также реалии социальных отношений.
Вся шкала может быть представлена через ряды оппозиций, характеризующих мир как "видимый — невидимый", "физический — метафизический", "ощущаемый — умопостигаемый". Внутри трех полей (видимый физический мир, невидимый физический ощущаемый мир и невидимый метафизический умопостигаемый мир) разбиение реалий идет по степени их конкретности, производной от сенсорной и/или интеллектуальной активности психики человека.
Максимальная степень конкретности присуща реалиям (resp. именам), информация о которых передается пятью органами чувств. Минимальная степень конкретности характерна для тех реалий, которые невозможно представить наглядно и которые можно лишь помыслить.
Чувственной формой конкретных имен (сущностей) является не только их материальный звуковой комплекс, но и стоящий за ним наглядный образ, обусловленный общностью внешней формы предметов одного класса. Чувственной формой абстрактных имен (и их сущностей) является звуковой комплекс. Содержание абстрактного имени понимаемо.
Эта семантическая особенность абстрактного имени обусловливает способ его существования как в системе языка, так и в дискурсе. Абстрактное имя имеет синтаксическую форму выражения своей семантической особенности, обладая валентностью на интерпретацию, то есть на раскрытие личностного видения абстрактной сущности. Абстрактное имя диалогично, поскольку нет и не может быть единого для всех понимания фрагментов интеллигибельного мира. В индивидуальном сознании и идиолекте личности эпистемология абстрактного имени определяет его онтологию.
Предпосылкой осознаваемости абстрактного имени является наличие акустического образа в индивидуальном сознании. Способы индивидуальной осознаваемости абстрактной сущности при этом могут быть разными: интуитивный — геометрический — метафорический — дискурсивный. Важно, чтобы в индивидуальном сознании личностные смыслы, связывающиеся с акустическим образом абстрактного имени, были представлены.
В научном сознании абстрактное имя (термин) существует в ореоле иррационального, бессознательного. В тексте этот ореол проявляется в метафорической сочетаемости терминов: в генитивных метафорах, метафорических дефинициях, сочетаниях с глаголами и прилагательными дескриптивного типа семантики. Это обусловлено тем, что рациональное (осознаваемое) вырастает из глубин иррационального, бессознательного. Язык бессознательного  метафора. Целостное видение явления, не доступного в своей целостности отдельному сознанию, по необходимости сублогично. Научное сознание мира раскрывает горизонты неведомого, непознанного, что допускает только гипотетическое знание. Метафора научная — один из его видов.
Абстрактное имя в дискурсе обрастает образами и гештальтами, отражающими иррациональное видение его сущности. Моделирование метафорической сочетаемости абстрактного имени приводит к построению фразеологических парадигм — объекта, осмысление которого сможет раскрыть наглядные инварианты содержания абстрактных имен. Концептуальный анализ и имеет своей целью установление гештальтов и архетипов, которые становятся мерой абстрактных сущностей и обусловливают возможность как внутрисистемного, так и межсистемного сопоставления абстрактных имен.
Особая проблема — выявление геометрических представлений абстрактных сущностей в сознании. Графические (геометрические) репрезентанты абстрактной сущности могут стать объектами нового типа словаря — бесценного источника иконической информации о символических знаках, являющейся своего рода метаиероглифами.
Диалектика абстрактного (умопостигаемого) и конкретного (наглядного) предопределяет формы существования абстрактной сущности в индивидуальном и коллективном типах сознания, а также формы взаимодействия абстрактных и конкретных имен в дискурсе.
Лингвистическая специфика абстрактного имени состоит в следующем.
1. 	Абстрактное имя мифологично, как мифологично все, что не имеет опоры в эмпирической действительности. В первую очередь это относится к таким именам, как культурные концепты (экзистенциальные имена, антропоцентрические имена, имена интуиции).
2. 	Наглядность конкретного имени обусловлена его прототипом. Наглядность абстрактного имени, обусловленная проекцией стоящей за ним сущности на область чувственнопостигаемого, проявляется в синтагматике абстрактного имени, выражающей вещные коннотации стоящей за ними сущности.
3. 	Вещные коннотации абстрактного имени репрезентируются во фразеологической парадигме абстрактного имени, где слова с дескриптивным типом значения, сочетающиеся с ним, реализуют свое связанное переносное значение. При этом абстрактное имя, хотя и реализует номинативное значение, является коннотативно зависимым от метафоризатора.
4. 	Концептуальный анализ позволяет выявить из фразеологических парадигм гештальты абстрактного имени — меру, дающую возможность определять сублогическую общность абстрактных имен и их различия.
5. 	Комплексный подход к содержанию абстрактных имен как совокупности рациональных и иррациональных элементов показывает отсутствие точных (абсолютных) синонимов среди них, что обусловлено спецификой лингвистического портрета каждого из них. Идеографическими являются такие синонимы, семантическая общность которых нетривиальна (не повторяется в других оппозициях). Семантическое различие (дифференциальный признак — ДП) идеографических синонимов снимается (нейтрализуется) в том случае, если в контексте употребления синонимов есть слова, семантически связанные с ДП.
Однако сложность содержания абстрактного имени сужает возможности компонентного анализа и адекватного структурного описания абстрактного имени. Компонентному анализу приходит на помощь концептуальный, объект которого не только рациональные элементы содержания, но и иррациональные.
6. 	Абстрактное имя диалогично. В функционировании абстрактного имени проявляется закон психологической относительности. Семантический инвариант содержания абстрактного имени, определяющий его существование в коллективном сознании (выбор слова и возможности его понимания), намного меньше его варианта, производного от опыта конкретной личности и уровня ее интеллекта, что обусловливает разные формы экспликации содержания абстрактного имени в дискурсе.
7. 	Личностный смысл может раскрываться в предложениях сигнификативного тождества, представляющих собой синтетическое суждение (расширяющее). В этих случаях появляется гипотетическая дефиниция. В предложениях условного тождества, также представляющих собой синтетическое суждение, позицию предиката может занять метафора. Такая дефиниция называется метафорической.
8. 	С интерпретативностью абстрактного имени связано наличие поисковых вопросов, касающихся сокрытой в нем сущности. Вопросы о «чтойности» имени отражают метаязыковую деятельность сознания. Направлены они на фрагмент идеальной действительности, стоящей за абстрактным именем, и отражают когнитивную устремленность сознания.
9. 	По-разному ведут себя конкретное и абстрактное имена в остенсивной конструкции (Это Х). Если в сочетании с конкретными именами местоимение это представляет собой  дейксис, то в сочетании с абстрактными оно анафора с дополнительными прагматическими смыслами. Если предложения сигнификативного тождества с конкретным именем в позиции логического субъекта (Вода — это...) являются аналитическими суждениями, то абстрактное имя в той же позиции делает их синтетическими (расширяющими, а не поясняющими).
10. 	Вопросительное местоимение Где? в сочетании с абстрактным именем оформляет риторический вопрос, равный отрицанию Нет (Где справедливость? = Нет справедливости). 
Существующая философская литература не дает лингвистических определений абстрактного имени, а лингвистическая — философских. Очевидно, что объективный анализ возможен только при объединении накопленных знаний философов и лингвистов, знаний, позволяющих с когнитивных позиций взглянуть и на языковое сознание, и на ментальный лексикон, а в отдаленной перспективе — и на специфику человеческого разума.